Иван Калинин – Русская Вандея (страница 23)
С той поры начала шириться и цвести станица Новочеркасская. За сто лет порядком разрослась, украсилась прекрасным златоверхим собором, стала называться городом. Но станичная жизнь в ней не выветривалась.
Стольному городу Дона было суждено навсегда оставаться только административным центром, скучным, серым городом, погруженным в глубокую спячку на манер той, какая царила в многочисленных его канцеляриях. Главная масса населения – офицеры, чиновники, казачьи старшины, жили тут так же, как на своих хуторах, – сыто, лениво, нелюбознательно, все больше по своим углам, погрязнув в своих мелких интересах.
На широких плановых местах прежние мазанки сменились двухъэтажными кирпичными домами. Но сады остались подле них, глубокие, почти в полквартала, с беседками по углам, торчавшими над улицей, как древние сторожевые вышки над степной равниной. С этих вышек, заросших плющом, любопытные женские глазки пристальным взглядом встречали и провожали редкого уличного пешехода.
– Кто? Знакомый или нет? Куда идет?
Больше ничем не могли заполнять свои досуги обитательницы стольного города.
Мужчины – если не дома, то в лагерях или канцеляриях. Их жены и дочери – в садовых наблюдательных пунктах.
Совсем другим темпом протекала жизнь в близком Ростове, сросшемся, на манер сиамских близнецов, с армянской Нахичеванью.
Тут не пахло степной ленью.
Тут возник главнейший на всем юго-востоке России торг.
Тут тысячи людей толклись, как кофейные зерна в ступе, на пристанях, на фабриках, на мельницах. Метался, обливаясь потом, рабочий люд, силясь возможно больше выдавить из себя мускульной силы. Метался и богатый работодатель, силясь в кратчайший срок зашибить наибольший процент на свой капитал.
И так же бешено прожигались барыши.
Театры, сады, рестораны, лотошные клубы, оперетка… Предложение этого товара никогда не отставало от спроса.
– Вы казак? Какой станицы? – спросят незнакомца в стольном городе.
– Вы оптовик или в розницу? Чем торгуете? – поинтересуются в Ростове.
У каждого города не только своя физиономия, но и свой характерный язык. Впрочем, теперь здесь говорили на всех языках. Пришельцы с севера, из Петрограда и Москвы, – на английском и французском.
Через гетманскую Украину, через Воронеж и Царицын, по железным дорогам и по неведомым захолустным тропам, с чужими паспортами, но с родовыми бриллиантами, с помощью подкупов и обмана, пробирались сюда обломки рухнувшего строя.
Торговый, сугубо буржуазный Ростов тоже приютил земельную и чиновную аристократию.
– И вы, шерочка, здесь?
– Уже две недели. Ехала под видом жены матроса. Представьте, какой был почет. А потом, около фронта, наняла мужика. Провез в телеге за одну «думскую». Все серебро вывезла.
– Ах! А я крупнейший фамильный бриллиант засунула в рот селедки. Тоже все благополучно.
Родовое серебро и фамильные бриллианты, разумеется, шли на спекуляцию. В области этого «труда» женщины забили мужчин. Мужчины еще жеманились, выпрашивали у Краснова службу в тылах его армий или ехали на тот же промысел в Екатеринодар.
Журналисты, профессора, политические деятели всех мастей здесь тоже искали пристанища и работы. Сюда сунулся Пуришкевич, так как тут проживало много евреев и было кого громить.
Донской Круг взъелся на него. Обиженный думский петрушка перекочевал на Кубань травить Раду.
Здесь энглишмэн А.Ф. Аладьин поражал дам своим английским костюмом и чистым английским выговором.
Здесь преподносил публике свои юморески неунывающий Аверченко.
Здесь…
– Полковник, какими судьбами?
– А? В чем дело?
Оборачиваюсь. Передо мной щупленький человечек с рыженькой бородкой.
– Здравствуйте, Аркадий Евгеньевич.
Это бывшая персона – Эриванский губернатор. Когда-то его губерния входила в мой военно-следственный участок. Частенько встречались в эриванском клубе.
– Вы по своей судебной части?
– По-старому. Сюда приехал из Новочеркасска с выездной сессией. А вы устроились?
– Как же, как же! В Екатеринодаре при особом совещании. Думаю, в случае чего – опять губернаторствовать.
– Стойте… Кажется, в Тифлисе вы прошлой весной зарекались служить на казенной службе. Как ваша комиссионная контора?
Стрельбицкий принадлежал к числу тех, далеко не грозных, помпадуров, про которых Салтыков-Щедрин писал с гримасой брезгливости: «Представлен был высокой особе, и взболтнул. Взболтнул, и понравился. Понравился, и был призван уловлять вселенную».
В 35 лет от роду он уже губернаторствовал в Эривани. Шутка ли, при старом режиме! В pendant к своему возрасту имел 32‑летнего вица, по фамилии Панчулидзева.
Наш общий приятель князь И.Р. Палавандов говаривал иногда:
– И какой вы губернатор? Вам впору быть разве столоначальником, а вице-губернатору вашему – помощником столоначальника.
Злые языки поговаривали, что молодой, романтически настроенный начальник губернии иногда встречал и провожал до дому гимназисток.
После Февральской революции, просидев два месяца в тюремном замке за уничтожение секретных бумаг, этот романтик стал прозаиком. Перебравшись в Тифлис, он открыл, в компании каких-то теплых ребят, комиссионную контору. В разговоре со мной божился, что нет большего счастья, как частное дело.
Но стоило возникнуть Вандее, как он опять готовился уловлять вселенную. Готовился, а не губернаторствовал, потому что в казачьих областях царили свои помпадуры.
В Ростове, например, чинил суд и расправу ставленник Краснова, градоначальник полк. Греков. Его правление не изгладится из памяти ростовских граждан, евреев в особенности. Сенатор С.Н. Трегубов, ревизовавший осенью 1919 года это градоначальство, составил исторический очерк грековского властвования. Частично я познакомился с подвигами полк. Грекова из разных жалоб, поступавших к нам в прокуратуру, а также из бесед с сенатором Трегубовым, бывшим моим профессором, у которого я изучал уголовное право.
Греков изумительно ловко и невинность соблюдал, и капитал приобретал.
– Вы, господин Нейман, хлопочете о чем? Кажется, хотите открыть игорный дом? – мягко спрашивал он посетителя.
– Так точно… Хлопочу уже две недели.
– Так я вам разрешаю. Где ваше заявление? Хорошо. Оставьте его у меня. До свидания.
С головокружительной быстротой появлялся в Ростове новый игорный притон. Владельцы бешеных денег, в жажде сильных ощущений, осаждают его.
Проходило две недели.
Работа в притоне вовсю. Шуршат керенки, донские, купоны займа свободы. Изредка звенит золото и чаще сверкает бриллиант. Нищие вмиг превращаются в мнимых крезов, крезы в настоящих бедняков.
Г. Нейман наживается больше всех.
– Извольте немедленно же удалить публику… Как вы смели?
– Но, г. пристав, мне разрешил градоначальник.
– Ложь… Вот резолюция на вашем заявлении. Видите, черным по белому написано «не разрешаю».
Г. Нейман утром в градоначальстве, с понурым видом и пачкой дензнаков в кармане.
– Ах, простите. Тут вышло недоразумение. Я перечеркну резолюцию. Будьте покойны.
Из кабинета градоправителя г. Нейман выходит уже с веселым видом, но без ассигнаций. Через две недели в клубе опять пристав.
– Вы все продолжаете? Вам же я русским языком сказал, что не разрешено. Извольте прикрыть свою лавочку.
Новый визит к градоправителю с более увесистой пачкой и новое изменение резолюции. Живодерка продолжала работать, принося барыши и г. Нейману и полк. Грекову.
Сенаторская ревизия установила, что на прошениях всех владельцев игорных домов, функционировавших в грековское время, имеется по нескольку перечеркнутых резолюций[43].
Хитроумный помпадур спекулировал не только на этих последних, но и на своих официальных приказах по градоначальству, каждый из которых был вполне законченным юмористическим произведением. За отсутствием в Ростове «Сатирикона» и «Стрекозы», старорежимных «Смехача» и «Бегемота» Греков сначала печатал свои творения в «Приазовском Крае».
Эта большая, старая газета, с демократическим оттенком, и без того хорошо раскупалась. Поэтому редакция отказалась платить гонорар сановному юмористу. Тогда Греков сдал печатание своих приказов на подряд Борису Суворину, издателю «Вечернего Времени». Тираж черносотенной газетки повысился сразу.
Для образца грековского творчества можно взять его приказ по градоначальству во дни первой годовщины Октябрьской революции:
«Опять в г. Ростове-на-Дону появились прокламации с призывом. «Пролетарии всех стран, соединяйтесь». Право, понять не могу, почему пролетариям надо соединяться именно в Ростове? Здесь и без того тесно. Прокламации расклеивала госпожа Ревекка Ильяшевна Альбаум. Ее следовало бы расстрелять, но я приказываю ее лишь выслать к большевикам, за которых она ратует».
Впоследствии ревизия сенатора Трегубова установила, что виновность Альбаум ничем не доказана и что вся эта история с прокламациями явно инсценирована[44]. Грекову и его сподвижникам, да и многим другим, им подобным, всегда безумно хотелось запутать в какое-нибудь дело состоятельных евреев. Это сулило богатый урожай «благодарности».