Иван Исаков – Морские истории (страница 41)
Суммарный документ дефектования бывшей канлодки представлял собой несколько пухлых папок, поскольку отбор, оценка и определение количества и качества дефектов, как всегда, велись раздельно по специальностям: корпусной, машинной, артиллерийской, минной... и многим другим. Однако в итоге все частные ведомости подкомиссий объединялись комиссией, как всегда, генеральным актом или ведомостью, являвшейся своеобразным резюме, определявшим службу корабля и всех его слагающих, вплоть до роскошного пианино, на котором неизвестно кто и когда играл в последний раз.
Итоговый документ утверждался обычно председателем комиссии, а в особо важных случаях — командиром главного порта или даже товарищем морского министра. Как на грех, когда вся канцелярская работа была закончена, неожиданно оказалось, что председатель комиссии заменен новым адмиралом, только что прибывшим с Черного моря, и характера и повадок которого никто не знал.
Наибольшее опасение членов комиссии вызывали некоторые наиболее экзотично выглядевшие разделы акта. Они касались предметов, числившихся в инвентарных записях несколько лет, но еще до осмотра (и ощупывания) их таинственно и бесследно исчезнувших.
Так, например, на «Двине» трагическая судьба постигла за какие-нибудь два месяца до завершения работы с дефектными ведомостями почти все изделия из шерстяных тканей, в связи с чем пришлось сделать следующую запись:
Однообразие формы документа, идентичность формулировок отдельных параграфов или статей иногда озарялись, как молнией, светлой мыслью кого-либо из членов подкомиссий. Так, подлежал списанию один из самых ценных предметов, присмотренный для себя командиром порта:
Бедный учебный корабль! Ему явно не везло в походах. После таких передряг даже странно, как он вообще добрался до родных берегов.
Но излишние сомнения, казалось, должны были отпадать, поскольку перечень дефектов был не только мотивирован ссылками на штурманские документы, но и заверен по положению:
Так и напрашивалось слово «аминь», произносимое со слезами умиления на глазах, чтобы закончить печальную повесть о злоключениях некогда известного океанского ходока. Но вот последний аккорд...
Немая сцена в кабинете председателя. Он перелистывает ведомости с каменным выражением лица, а вокруг стола члены комиссии, затаив дыхание, ждут решения не столько остатков от «Двины», сколько своей собственной служебной карьеры.
Вздох облегчения деликатно проносится в апартаментах начальства, когда, обмакнув перо в красную чернильницу, неожиданно на чистых полях дефектной ведомости, против пункта «л», повествующего о печальной участи персидского ковра, наискось, жирно, адмиральской рукой выводится:
Так прозвучал последний аккорд пианино из черного дерева, купленного в Сингапуре или Гонконге за большую сумму. И этот аккорд ясно говорил подчиненным, что с новым начальством можно будет жить.
«ВЕРНЕМСЯ К НАШИМ БАРАНАМ»
Началась эта история давно, еще в конце прошлого века. А когда в 1905 году был закончен Симплонский туннель, соединивший Францию и Италию через Берн короткой железнодорожной магистралью сквозь Альпы, возобновились разговоры о необходимости постройки аналогичной железной дороги от Владикавказа до Тифлиса.
Симплон потребовал преодоления почти двадцати километров. Сколько скального грунта понадобится пробивать под Главным Кавказским хребтом и во что обойдется вся затея — точно сказать никто не мог. Появилось множество прожектов — один соблазнительнее другого.
В самом деле, разве плохо, выехав из Беслана, спустя несколько часов оказаться в Тифлисе, вместо того чтобы колесить кругом через Грозный — Петровск-порт — Баладжары?! Ведь это в семь-восемь раз быстрее.
Командование Кавказского военного округа поддержало идею постройки туннеля, несмотря на то что казна, истощенная ведением войны с Японией, не могла взять на себя такое большое, а для России того времени беспрецедентное и даже фантастическое предприятие.
Напрашивалась какая-то акционерная комбинация под эгидой правительства, но с привлечением частного капитала. Это еще больше подогревало страсти вокруг проекта Транскавказской железной дороги. Однако предполагаемые масштабы и технические трудности проекта отпугивали даже солидных бакинских нефтяников-миллионеров.
Единственно, кто рисковал высказываться вслух против модной затеи, была корпорация извозчиков, поддерживавшая экипажное сообщение по Военно-Грузинской дороге — на «линейках» для пассажиров победнее и в фаэтонах для богатых. Впрочем, содержатели этого извоза не очень-то верили в возможность прорытия туннеля и более реальную опасность видели со стороны двух или трех предприимчивых дельцов, пустивших по той же трассе полдюжины изношенных «мерседесов», «зауреров» или «фиатов».
Владельцы же автомашин не опасались конкуренции предполагаемой железной дороги. Преимущества туристического путешествия вдоль Дарьяльского ущелья, мимо «Замка Тамары» и Казбека по сравнению с тряской под ними в дымном и темном туннеле были очевидны.
Как бы то ни было, общественное мнение было взбудоражено. Чтобы повлиять на него, наместник царя в Закавказье граф Илларион Иванович Воронцов-Дашков, как называли его — «вице-король», с помпой создал специальную правительственную комиссию, назначив ее председателем своего помощника по гражданской части — сенатора Ватацци.
В комиссию включили самых солидных чиновников, представителей свободного предпринимательства, известных на биржах всего мира, и нескольких крупных инженеров-путейцев. Предполагалось, что затеянное предприятие поможет хотя бы немного разрядить напряженную революционную обстановку, отвлечет помыслы и темперамент части местной интеллигенции.
После нескольких бесплодных заседаний, не решивших ни единого вопроса, в том числе и главного — выбора трассы намечаемого туннеля, — было решено «выехать на место».
Поначалу предложение было принято с энтузиазмом. Ведь только на днях закончился «гижи-март»[71] и наступила чудная закавказская весна, а осмотреть пока предполагалось только район южного выхода железной дороги — где-нибудь в окрестностях Душети — Ананури.
Руководитель выезда, один из чиновников «для особых поручений», свою миссию понимал как организацию загородного пикника.
Но в дальнейшем выяснилось, что большинство превосходительств было радо уступить свое место любому коллеге.
Кое-кого не устраивало путешествие в экипаже, а царский наместник отнюдь не собирался одалживать комиссии свой роскошный лимузин «Delonnay-Belleville».
Кое-кто из сановных лиц и финансовых тузов находился под влиянием слухов о легендарных абреках и мрачно настроенных крестьянах. Шла весна 1906 года, и революционные веяния в результате поражений в русско-японской войне и общего положения в стране накладывали отпечаток на настроение всего народа, включая жителей Южной Осетии, Карталинии и Кахетии.
Всего три месяца назад почти в самом центре города днем был убит бомбой революционера Арсена Джорджашвили начальник штаба Кавказского военного округа. Генерал-майор генерального штаба Ф. Ф. Грязнов, назначенный в начале 1905 года, в народе именовался Талахадзе[72] и погиб не столько потому, что имел «по шерсти кличку»[73], но и за то, что воплощал в себе грязные дела всех закавказских правителей.
Вот почему граф Воронцов-Дашков расщедрился и предоставил своему помощнику в качестве эскорта половину личного конвоя (так называемую терскую полусотню). Более надежную кубанскую полусотню граф оставил при себе. Старый царедворец прекрасно понимал, что любое политическое происшествие с комиссией получит слишком широкий и весьма невыгодный резонанс. Ведь о предполагаемом пикнике (а если говорить официальным языком — то о предстоящей рекогносцировке) было объявлено не только в кавказских и столичных газетах, но и за границей. Кое-где допускали даже возможность получения выгодной концессии. Но пока, после Портсмутского договора, ни один солидный делец на Западе или в США не торопился приступать к серьезному разговору с царским правительством, ожидая итогов «внутренней войны», после того как была проиграна внешняя.
Командиром эскорта напросился начальник конвоя есаул Дигаев, убедив «вице-короля» в том, что он будет комиссии более полезен как осетин, знающий местные условия, а за остающейся кубанской полусотней присмотрит его помощник.
После многих мелких и мелочных споров и приготовлений «выездная сессия» торжественно тронулась по Головинскому проспекту в сторону Вакэ в окружении бесконечного числа тифлисских мальчишек, кинто[74] и ротозеев.
Длинный цуг из шикарных пароконных фаэтонов окружали гарцующие терцы. Часть их сомкнутым двухрядным строем с синим значком шла впереди, остальные замыкали необычную кавалькаду. Конечно, всякие вспомогательные и хозяйственные экипажи и брички были высланы вперед еще с вечера, чтобы не портить великолепия основной группы.