Иван Исаков – Морские истории (страница 35)
Невольно вспоминается восточный афоризм: «Тот, кто говорит, не знает! Тот, кто знает, не говорит!»
А ленинградцы могут гордиться тем, что по их улицам спокойной, старческой походкой прогуливается флотский инвалид, могут гордиться им, не добиваясь от него эффектных рассказов о пережитых «неприятностях».
ИСПЫТАНИЕ ЛАХУТИ
Это было почти традиционное плавание эскадры в южную часть Балтийского моря, которое ежегодно совершалось под флагом наркома обороны — маршала Ворошилова[54].
Обычно к концу осенней кампании в Кронштадт приезжал нарком и, проверив итоги летней учебы, проводил маневры, завершавшиеся «дальним» походом (по масштабам Балтики), вплоть до устья Кильской бухты. Помимо контроля за ходом учебной подготовки такие походы служили и другим целям, так как подобное плавание непосредственно после длительных и напряженных эволюций в процессе маневров являлось бескомпромиссным экзаменом по освоению и эксплуатации современной техники кораблей всех классов. Не меньшее значение имел самый факт появления советского Военно-морского флага в видимости наблюдательных постов прибалтийских буржуазных государств и на путях следования торговых судов почти всех стран мира.
Вот почему с первого до последнего дня эскадренного плавания скандинавская и германская пресса и радио непрерывно оповещали весь мир о скорости и курсах движения народного комиссара обороны СССР.
Причем это делалось не только по результатам скрытного наблюдения или якобы случайного появления на горизонте разведывательных самолетов, сторожевых и дозорных кораблей и даже подводных лодок с различными опознавательными знаками и кормовыми флагами, но и при посредстве политических и сенсационных передовиц и обзоров, специально состряпанных в редакциях официозных и партийных газет и журналов.
«Показать флаг» — старинный морской термин, применяемый много веков с самыми разнообразными целями, начиная с приветственного салюта, вплоть до военной угрозы, часто подкрепляющей устрашающий ультиматум.
Что касается ежегодных походов Балтфлота, то уже их периодичность, корректность в части прокладки курсов подальше от чужих территориальных вод без выполнения стрельб на видимости иностранных портов и баз, — все это подчеркивало самые мирные намерения Советского Союза в отношении своих соседей. Если же кому-либо не нравилась четкость походных порядков эскадры, ее скорость, явно видимая модернизация «Маратов» и появление с каждым годом новых кораблей любых классов, от крейсеров до подводных лодок, то... для них наркомовские походы были прекрасным способом мирного предостережения от военных авантюр.
Возможно, что, учитывая отчасти пропагандистское значение плавания, нарком обычно брал с собой на флагманский корабль двух или трех известных литераторов с тем, чтобы походная жизнь экипажей была освещена в центральных органах более интересно и значительно, чем это делалось штатными корреспондентами или кинооператорами.
В этот день, то есть 29 сентября 1936 года, на борт линкора «Марат» вслед за маршалом поднялись Всеволод Вишневский и поэт Абулькасим Лахути, возглавлявший секцию поэзии Союза советских писателей Таджикской ССР.
Если Вс. Вишневского (кстати сказать, бывшего в морской форме) как политработника запаса флота знали на кораблях почти все, то второй, Абулькасим Лахути — Кермапшахи (то есть происходящий из иранского города Керманшаха), был для нас всех дорогим гостем, но менее известным литератором, который представлял современную поэзию Ирана и Таджикской ССР.
Позже, вспоминая описываемую встречу, пришлось поинтересоваться личным архивом Вс. Вишневского, где на листе, относящемся к этому времени, была обнаружена следующая запись:
«29 сентября 1936 года
(Кронштадт, на «Марате»)
Штиль. Солнце.
Очень сильный внутренний подъем.
...Вижу какую-то закономерность — судьба быть с флотом...
Полдень...
Встречный марш на линкоре. Лахути и я на правом фланге штаба Балтийского флота. Нарком и сопровождающие подходят к линкору. Рапорты. Нарком обходит фронт командиров. Здоровается с Лахути и со мной. «Готовы служить и пером и винтовкой...»
30/IX-4/X
На маневрах Балтийского флота. Встречи и беседы с наркомом. Ежедневные записи...»
К смуглому, своеобразно красивому, сдержанному и скромному человеку в осеннем пальто и большой спортивной кепке было направлено общее внимание экипажа линкора, походного штаба, да и самого К. Е. Ворошилова. Однако повышенное внимание явно смущало поэта, который прилагал большие усилия к тому, чтобы никак не помешать или не стеснить чрезмерно любознательных хозяев. Причем если каждый хотел узнать по возможности больше и обязательно лично от легендарного революционера и поэта, о котором еще так мало было опубликовано на русском языке, то это тяготение наталкивалось, как на преграду, на еще более жадное стремление самого Лахути возможно больше узнать людей флота, экипаж «Марата», состав командования и поговорить о каждом из нас. Ведь эта встреча была для него не менее редкостной, чем для моряков.
Искренность, которая как бы светилась в его глазах, делала свое дело, и через пять суток обе стороны достаточно сблизились друг с другом.
Победы и поражения иранской революции, смертные приговоры, побеги, изгнание, вынужденная эмиграция в Турцию, извещения с ценой, объявленной за его голову, бои в одиночку и в качестве командира народного отряда; опять аресты, сидения в яме и опять побеги для организации типографий и для борьбы при помощи стиха; просветительская и организаторская работа в нарождающейся революционной партии... Разве много можно было запомнить за эти короткие промежутки между вахтами, в особенности если гость так не любил говорить о себе? Но то немногое, что мы узнали, — все оказывалось рожденным из любви поэта к своему угнетенному народу.
После нескольких личных контактов и просмотра матросской самодеятельности 4 октября в корабельной многотиражке было напечатано:
«Несколько дней пребывания на вашем корабле явились для меня университетом.
Я вспоминаю страну, где родился, — Иран (Персия). Там каждый раз, когда я встречал солдата, он вызывал у меня чувство жалости, и я думал: «О, если бы я мог его чему-нибудь научить!»
Совершенно иное у вас на «Марате», как и вообще в Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Когда я наблюдал за жизнью «маратовцев», то каждый из вас чем-ни будь обогащал меня.
Человеческий талант подобен золоту, но оно лежит иногда в груде грязной земли. Дело инженеров и мастеров извлечь золото, и дело ювелиров придать ему совершенную форму.
Так же и с человеческим талантом. На «Марате» я вижу таланты, в моем народе их тоже много. Но в СССР партия Ленина придала этим извлеченным на свет талантам достойную форму.
Я выражаю свое восхищение успехами «Марата», культурностью и храбростью его бойцов, любовью их к Родине...
Лахути».
С этого дня мы уже лучше знали своего гостя, однако такое знакомство еще больше возбуждало интерес и жажду сближения с ним.
С первых чисел октября начались привычные штормовые дни, так что любоваться видами осенней Балтики с мостика или палубы было неуютно. По положению, гость вместе с Вс. Вишневским столовался в салоне флагмана; вот почему если не организовывались вечера самодеятельности или доклады, то обычно это время протекало в товарищеской беседе.
Естественно, разговор часто возвращался к морской теме, но каждый из нас полагал, что поэт из Керманшаха, родившийся в глубине Ирана и нашедший свою вторую родину в Ташкенте и Душанбе, не сможет ничего рассказать нам о морской стихии. Каково же было изумление всех сидящих за столом, когда Лахути, ровным голосом, очень уместно включаясь в общий поток любителей флотской романтики, не раз и не два приводил подходящие цитаты из Саади и Гафеза, овладевая курсом беседы.
Неудобно было тут же записывать речь гостя, но я надолго запомнил такие слова, обращенные к Ворошилову:
«...Около семи веков тому назад великий иранский поэт отправился в морское путешествие и по возвращении сказал:
«...Выгоды от моря — бесчисленны.
Но если хочешь безопасности, она на берегу...»
И, лукаво посмотрев по очереди всем собеседникам в глаза, в то время как наш корабль медленно раскачивался, а временами корма сотрясалась от ударов тяжелых волн, бегущих бейдевинд, то есть наискось, он добавил:
«...Лучшим даром моря Саади считал благополучное возвращение!..»
Почти все сдержанно засмеялись, но уже компас беседы был в руках Абулькасима, и он очень остроумно и сдержанно пользовался правом кормчего.
Однако эта исчезающая полуулыбка на смуглом лице, приглушенный голос и грустные глаза выдавали поэта. Он знал о море больше, чем говорил. Или само волнение, или какие-то ассоциации, связанные с ним, очевидно, камнем лежали на его душе.
Под влиянием такого впечатления старший из присутствующих сказал:
— Каюсь, не думал, что море, корабли и образы, связанные с ними, нашли такое многообразное отражение в персидской поэзии. Мы привыкли считать ваших соотечественников сугубо сухопутными людьми, хотя в свое время увлекались похождениями Синдбада-морехода из «Тысячи и одной ночи». Но сказки есть сказки.
— Может быть, вы еще напомните нам что-либо из иранских поэтов?
Не ожидая новых увещеваний и просьб, как-то помрачнев и опустив голову, совершенно глухо Лахути произнес протяжным речитативом: