Иван Исаков – Морские истории (страница 11)

За ним в двух шагах, не спуская с него глаз и держа автомат на «товсь», шел Фомичев...

Когда до морской пехоты дошел первый слух о немецком перебежчике, то в батальоне и в вышестоящих штабах, куда было донесено об этом «чепе», возникло множество вопросов и сомнений.

Особенно беспокоился молодой капитан-лейтенант, начальник разведки. Подумайте сами, вместо опроса пленного на месте и изучения всех обстоятельств, комбат приказал привести немца в штаб, предварительно накормив его. Это было нарушением всех инструкций и положений.

Не получивший никакой специальном подготовки, назначенный в отдельный батальон на свободную вакансию, капитан-лейтенант с жаром взялся за поднятие разведки в морской пехоте на наивысший уровень. Он обложился книгами и уставами и не давал покоя своим подчиненным. Но, к сожалению, батальон перебросили сюда на прикрытие побережья, откуда до противника по прямой было несколько сотен километров, поэтому молодому разведчику никак не удавалось применить на практике свои таланты.

Представьте, как он был внутренне взвинчен (внешне, как полагается прирожденному разведчику, он не показывал и виду), когда с заставы позвонили, что ведут германского летчика, очевидно добровольно перелетевшего на нашу сторону. Немец, офицер, летчик!

Приготовив «опросные листы для военнопленных» и немецко-русский словарь, капитан-лейтенант разыскал замполита и стал излагать ему свои предварительные соображения.

— Обратите внимание на общую обстановку. Положение фашистской армии не так уж плохо. Второго фронта нет и пока не видно. Танковая армия Клейста в Майкопе, а главный удар, очевидно, нацелен на Баку. Бывшая у Новороссийска 17‑я армия Руоффа переброшена ближе к нам, а из 44‑го корпуса выделена специальная группа Ленца для захвата Туапсе. И всего этого, конечно, не может не знать старший лейтенант Люфтваффе из полка, действующего на этом направлении. Почему же он перелетает к нам и сдается безоружной старушке? Нет! Что хотите, товарищ майор, а здесь что-то не так!

— Так или не так — видно будет, а ты лучше скажи, дорогой разведчик, почему по этому СС, а точнее — сукину сыну, ни одна наша батарея не сделала ни одного выстрела?

— Ну, это самый ясный вопрос! У «штиглица», на котором он прилетел, та же коробка биплана с неубирающимися колесами и звездообразный мотор, что у наших По‑2. Немец, наверно, знал их штатный маршрут и что в экстренных случаях не делают даже предварительную заявку.

— Ну, ладно, разведчик, а где сейчас этот летательный аппарат?

— Докладываю. К самолету уже двадцать минут как послан полевой караул. Приказано передать самолет ВВС. Я просил подполковника оставить трофей в батальоне, да он... В общем, даже не ответил! А пока приказано после фотосъемки замаскировать так, чтобы и мать родная не нашла!

При последних словах начальника разведки замполит встревожился:

— Боюсь, ваши пинкертоны, чтобы замаскировать самолет, порубят теперь всю кукурузу тетушки, той самой, что взяла в плен этого фашистского дезертира!

Не успел он этого сказать, как на площадку перед штабом, скромно оправляя головной платок, вышла тетушка Пэло.

Здесь было сыро и прохладно.

Вокруг типично мингрельского домика на высоких кирпичных столбиках были врыты в землю столы и скамейки, а дальше под маскировочными сетями скрывались различные машины, станции и движки. Между отдельными «узлами» этого лесного городка были проложены тропинки из аккуратно выложенных каменных плит и кирпичей, наполовину утопленных в сырую колхидскую почву на манер клавиш, по которым можно было ходить, не замочив ботинок.

Высокий купол из крон пропускал четкие солнечные лучи, которые бесчисленными зайчиками искажали формы всех предметов и людей.

Гулкая тишина и мерцающий свет создавали впечатление, будто находишься внутри старинного собора, заросшего зеленью.

Командир отдельного батальона, подполковник, спустился по трапу без перил со второго этажа и, подойдя к тетушке Пэло, снял фуражку, взял ее маленькие, смуглые, заскорузлые руки и, низко нагнувшись, поцеловал их так, как некогда целовал руки своей покойной матери.

Майор — заместитель по хозчасти, грузин по национальности — быстро и почему-то шепотом переводил тетушке Пэло каждое слово комбата:

— Спасибо, дорогая мать, от всех моряков! Спасибо и за немца, и за самолет. Сегодня же сообщим, кому следует, о вашем патриотическом поступке. А пока просим быть нашей гостьей. Отдохните, закусите, а потом уж доставим вас домой.

Затем подполковник надел фуражку и сурово произнес:

— И чтобы никто не смел беспокоить ее расспросами! (Последнее было явно сказано прежде всего в адрес разведчика. Начальник разведки покраснел до ушей и сделал бесшумный ход конем — назад, за спины матросов.) — А если что потребуется, мамаша, только скажите. Нас здесь много, мы поможем!

В ответ на речь комбата спокойно стоявшая перед ним старушка, пропустив мимо ушей все, что было сказано, как лишнее, тихо произнесла только одно слово:

— Симинда! Кукуруза!

— Не беспокойтесь, мамаша! Мы послали вытащить самолет с вашего поля, заодно и участок уберем. А сейчас позавтракайте.

— Ратиани! Угостить дорогую гостью. И не вздумайте переводить того, что я скажу дальше... Вы должны отвезти ей продуктов из хозяйственных запасов, заберите наряд, чтобы наколоть дров, почистить колодец, починить забор и крышу и все, что потребуется. Но так, чтобы не обидеть. Слышите?! Иначе можете не показываться!

Затем громче, обращаясь ко всем:

— Отныне батальон берет шефство над матерью! Это вы можете перевести ей. Надеюсь, товарищи не возражают? Ну как, полосатые?

Комбат обвел взглядом стоявших вокруг моряков.

Это были автоматчики, расчеты ПТО, зенитчики, комендоры, разведчики — добровольцы с кораблей, пришедшие еще с «Червоной Украины», которая поддерживала их своим огнем у одесских фонтанов. Люди в полосатых тельняшках, пережившие всю эпопею Одессы, отошедшие морем на Севастополь и дравшиеся за камни его развалин в составе героической Приморской армии генерала Ивана Петрова, затем собранные в Новороссийске и ныне поставленные на оборону базы Черноморского флота, в районе Хона, Очемчири и Палеостоми...

Старушка была такая маленькая, тихая и спокойная, что эти люди не гаркнули радостного «ура», хотя каждый был рад так, словно нашел здесь родную мать; они сдержанно, почти шепотом, вразброд ответили:

— Обязательно!

— А как же иначе?!

— Факт!..

Добрый смысл всех этих реплик, сказанных заботливо приглушенными голосами, наверное, не мог не дойти до сердца тетушки Пэло, и все-таки в прозрачной тишине утреннего леса все явственно услышали опять то же самое слово: «кукуруза».

Тогда стоявший в первом ряду старшина-автоматчик Киселев, забыв о комбате и субординации, бросился к тетушке Пэло, схватил ее за руки и, тряся их от избытка чувств, стал, захлебываясь, кричать:

— Ну чего ты, мать, в эту кукурузу уперлась? Да мы ее тебе не только по стебельку уберем и уложим, да мы... засыпем тебя ею...

— Киселев! Отставить! Понимать надо: эта кукуруза — все, что она имеет. Вы видели, как тут кругом живут?! А сейчас еще мужчины на войне. Будет кукуруза — будет легче жить. Не будет кукурузы — трудно будет. С кукурузой уметь обращаться надо, особенно там, где каждый початок на счету! Кто послан на участок?

— Разрешите доложить? Так что... все подвахтенное отделение, что с вечера намечалось на постройку блиндажей.

— А насчет кукурузы дополнительно двух моряков выделите, хорошо бы молдаван, чтобы дело знали. И слушать ее команду, как мою! Конечно, в отношении кукурузы только. Ясно?

— Так точно, — отозвался молчавший до этого Ратиани. — Но разрешите мне самому присмотреть, а то наших обычаев не знают. Каждого, кто в дом ногой ступил, тетушка должна будет угостить, принять как гостя. Разорится.

— Хорошо, поезжайте.

Повернувшись к тетушке Пэло, подполковник отдал ей честь и, сделав пригласительный жест к концу стола, где кок уже бесшумно готовил прием «на один куверт», извинился, что ему надо удалиться по службе.

Впервые за все утро у него стало муторно на душе: служебная необходимость разговаривать с бароном Эшленбургом заранее нагоняла тоску.

Допрос шел наверху, в единственной штабной комнате, служившей одновременно и кабинетом и спальней командиру. После того как все расселись, комбат разрешил сесть и дезертиру.

Немец знал около сотни русских слов. Комбат — вдвое больше немецких. Столько же знали в сумме замполит и начальник штаба. На коленях разведчика беспомощно лежал пухлый немецко-русский словарь.

Несмотря на все это, благодаря содействию врача опрос протекал без особых лингвистических затруднений.

Началу допроса предшествовала записка, написанная комбатом и переданная им через стол начальнику штаба.

Немец демонстрируя выдержку, сделал вид, что записки не замечает, но про себя подумал: «Будут пытать!»

«Они могут разбомбить самолет в щепки, только бы он нам не достался», — размашисто написал комбат.

Та же записка в процессе разговора вернулась, имея на обороте ответ, изложенный более почтительным почерком: «Докладываю. С утра ни один фашистский самолет южнее Кодора не появлялся. Как и накануне, занимаются Туапсе. Если его и ищут, то не здесь».

Эшленбург, стараясь не реагировать на путешествия бумажки, что ему, впрочем, плохо удавалось, подумал: «Возможно, пытать и не будут».