Иван Грешник – Чистилище (страница 4)
А глубокий, ровный, лишённый образов.
Это был страх не боли и не наказания.
Это был страх необратимости.
Я понял, что Колодец не позволяет вернуться не потому, что путь закрыт. А потому, что возвращаться уже некому. Тот, кем я был на поверхности, не способен существовать здесь в целостном виде.
Я не сопротивлялся.
В этом не было смысла. Сопротивление требовало бы формы, а форма уже распадалась.
Свет в глубине стал ближе.
Я больше не смотрел на него. Я ощущал его как часть себя. Он не был внешним ориентиром. Он был признаком того, что слияние почти завершено.
Я понял:
следующий этап не будет ощущаться как движение.
Он будет ощущаться как изменение состояния бытия.
И когда это изменение произошло, я даже не сразу понял, что Колодец остался позади.
Потому что исчезло само понятие «позади».
Я не вышел из Колодца.
Я перестал быть тем, кто в него вошёл.
И тогда пространство вокруг обрело новую плотность.
Не тьму.
Не свет.
А монотонность.
Ровную, бесцветную, лишённую акцентов.
Я понял:
я достиг первого из кругов.
Места, где начинается не глубина, а повтор.
Primus Circulus: Mundus Repetitioni
Inertia
Я понял, что движение закончилось, не потому что я остановился, а потому что больше не происходило перехода.
Пространство не оформилось внезапно. Оно не возникло как сцена или ландшафт. Оно проявилось, словно всегда было здесь, а я просто перестал его не замечать. Это был мир без вступления. Мир, в котором отсутствовало первое впечатление – потому что каждое впечатление здесь уже было.
Цвета почти не существовало.
Если бы меня спросили, какого цвета этот мир, я не смог бы ответить. Он не был серым – серый предполагает оттенок. Он не был белым – белый предполагает свет. Это была обезличенная палитра, в которой различие между цветами утратило значение.
Поверхность под ногами оказалась твёрдой, но не каменной. Она не имела текстуры, не давала отклика шагу. Я сделал несколько шагов – и не услышал звука. Не потому, что здесь царила тишина, а потому что звук был избыточен.
Я шёл – и это движение не изменяло ничего.
Впереди, на расстоянии, которое невозможно было определить, начинали проступать формы. Они не приближались. Они просто становились различимыми, как если бы зрение постепенно настраивалось на нужную частоту.
Это были строения.
Длинные, вытянутые, лишённые индивидуальных признаков. Они не выглядели разрушенными и не выглядели новыми. Они находились в состоянии, в котором время перестало быть фактором. Ни следов износа, ни признаков обновления.
Я подошёл ближе.
Строение напоминало барак – но не тюрьму и не жилище. Скорее, контейнер для существования. Внутри – длинные ряды отсеков, отделённых низкими перегородками. Они не скрывали и не защищали. Они лишь обозначали границы, не имеющие значения.
Внутри находились другие.
Я не сразу понял, что это – люди.
Их тела сохраняли человеческую форму, но утратили различия. Лица были сглажены, словно кто-то долго стирал их, не стремясь к полному уничтожению, а лишь к исчезновению деталей. Глаза присутствовали, но взгляд не фиксировался. Он скользил, не задерживаясь.
Никто не говорил.
Не потому, что был запрет.
А потому, что говорить было не о чем.
Я увидел движение рук. Медленное, механическое. Они брали предметы, перемещали их, очищали, перекладывали. Предметы были разными – металлические фрагменты, части механизмов, обломки неизвестного назначения. Но результат всегда был одинаковым: ничего не менялось.
Я наблюдал долго.
И только спустя время – если здесь вообще можно говорить о времени – понял главное:
результат труда исчезал.
Не разрушался. Не уничтожался. Он просто переставал существовать как след. Предметы, над которыми работали, возвращались в исходное состояние. Механизмы снова покрывались грязью. Металл снова оказывался искривлённым. Всё, что было сделано, не оставляло памяти.
Я ощутил странное узнавание.
Это не было воспоминанием.
Это было совпадение состояния.
Я понял, что здесь нет наказания в привычном смысле. Никто не причинял боль. Никто не угрожал. Здесь не требовалось усилие сверх возможного. Здесь не происходило ничего, что можно было бы назвать жестокостью.
Именно это делало происходящее невыносимым.
Мир Повтора не разрушает – он изнашивает.
Я подошёл к одному из существ.
Оно не отреагировало. Руки продолжали выполнять своё действие, взгляд скользил мимо. Я попытался заговорить – звук возник, но не вызвал отклика. Не потому, что его не услышали. А потому, что отклик как категория здесь отсутствовал.
Я понял:
здесь не глухи.
Здесь не отвечают.
Я остался рядом.
С каждым мгновением во мне нарастало ощущение, что мы уже делали это раньше. Не конкретное действие – само состояние. Повтор без осознания повторения. Продолжение без цели.
Я понял:
этот круг – не о боли.
Он – о инерции существования, доведённой до абсолютного предела.