Иван Голубев – Родные речи (страница 1)
Иван Голубев
Родные речи
Предисловие
Вы замечали, что иногда мы говорим фразы, даже не задумываясь, откуда они взялись и что на самом деле значат? Моя бабушка, царствие ей небесное, любила повторять: «Где родился, там и пригодился». Я долго думал: это мудрость или приговор? А потом понял: она просто так жила. И все вокруг так жили. И мы, кажется, тоже.
Эти пословицы – не просто народное творчество. Это инструкции, которые нам выдали в детстве и сказали: «Поступай так – и выживешь». Терпи, не высовывайся, не имей сто рублей, моя хата с краю… Они помогали в эпоху тотального дефицита и коллективной ответственности. Но время ушло, а пословицы остались. И теперь они часто работают против нас.
Я задумался об этом, когда однажды услышал, как мой сосед, бывший инженер, говорит сыну: «Инициатива наказуема, не лезь». А сын хотел открыть своё дело. И я подумал: а ведь это не сосед говорит, это система говорит его голосом. И мы все так или иначе носим в себе этот внутренний голос, который шепчет: «Сиди тихо, не высовывайся, терпи».
Эту книгу я придумал не в кабинете, а на кухне, за чаем с тем самым соседом. Мы спорили, хорошо ли всю жизнь терпеть. Он говорил: «Нас так учили». А я думал: «Кто учил? Пословицы? Или те, кто их отобрал?» Так и родился этот сборник.
Почему я выбрал ироническую интонацию? Потому что у меня злобы, нет желания обличать. Есть только грустный юмор и желание понять человеческую природу. Смех лечит лучше любых проповедей. И мне захотелось посмотреть на наши общие стереотипы именно так: с улыбкой, но и с сочувствием.
Эта книга – не попытка очернить прошлое или высмеять старшее поколение. Это попытка разобраться, как устроены наши автоматизмы, и, может быть, освободиться от тех, что давно устарели. Это книга-терапия, а не книга-приговор. Каждый рассказ – как сеанс у доброго психолога: больно, смешно, а потом легче.
Не торопитесь. Читайте по рассказу в день, давайте себе время подумать. И обещаю: в конце вас ждёт не пустота, а надежда. Потому что даже в семьдесят лет можно посеять новые семена. И они прорастут.
Ну что, заходите? Там за дверью – двенадцать историй о нас с вами. О том, как мы учились жить по пословицам и как иногда учимся от них отвыкать.
Добро пожаловать.
Виктор Палыч, или Работа не волк
Утром в понедельник Палыч долго слушал будильник. Не просыпался, а именно слушал – как соседский петух, который уже два года как был съеден, но продолжал существовать в воспаленном сознании пенсионерки с первого этажа.
– Вставай, – сказала жена из коридора. – Опять свою мантру будешь читать?
– Работа не волк, – отозвался Палыч в подушку. – В лес не убежит.
– Ага. Она не волк, она тигр. Выйдет из засады и сожрет за опоздание.
Палыч сел на кровати. За окном дребезжал троллейбус, с балкона тянуло ацетоном – сосед уже который год безуспешно смывал краску с велосипеда. Кухня была такая маленькая, что, когда жена варила кофе, Палычу приходилось стоять в коридоре и вдыхать запах через щель.
На заводе он работал тридцать лет. Штамповал какие-то детали. Куда они шли, он не знал. В городе ездили дребезжащие ЛиАЗы, тракторов не было видно, но Палыч за тридцать лет наштамповал бы этих тракторов на целую колонну. Иногда ему казалось, что детали просто закапывают в землю где-нибудь за проходной.
На летучке начальник цеха говорил о трудовых подвигах. Мол, работа – дело чести, а некоторые…
– А некоторые, – он посмотрел на Палыча, – прикрываются поговорками для тунеядцев. Волк, конечно, не волк. Но и не убежит, если за ней следить!
Палыч промолчал. Он вообще был молчаливый. Домашние думали, что он философ. На работе – что ленивый. А он просто экономил слова для чего-то важного, но важное всё не наступало.
После летучки к нему подошел знакомый слесарь:
– Палыч, поехали вечером таксовать? Мотоцикл есть, коляска есть. Пассажиры тоже есть.
– Работа не волк, – привычно ответил Палыч. – Мне и дома хорошо.
– Ну смотри. Волк не волк, а деньги сами не придут.
Палыч пожал плечами. Деньги приходили два раза в месяц и назывались зарплатой. Их хватало на всё, кроме жизни.
Через неделю пришла разнарядка – ехать на уборку картошки. Весь цех затих. Кто в отпуск, кто в больницу, кто просто в кусты. Палыч подумал: «А чем картошка хуже деталей? Детали я не вижу, а картошку увижу».
– Палыч, на картошку? – спросил мастер.
– А давай. Работа не волк.
– Это точно, – оживился кто-то в углу. – Волк бы сожрал уже всё начальство.
В колхозе было хорошо. Пахло землей и ботвой, а не маслом и металлом. Стоя в поле, Палыч вспомнил, как в молодости читал брошюру – то ли по научной организации труда, то ли просто от скуки взял в заводской библиотеке. Там было написано про отчуждение. Что если рабочий не видит результата, он начинает ненавидеть работу.
– То есть, – думал Палыч, копая картошку, – я тридцать лет штамповал болванки для неизвестно кого. А тут – картошка. Я ее вижу. Копаю. Она настоящая. Может, в этом и есть счастье?
Но тут же вспомнил, что, пока он копает счастье, на заводе дали премию тем, кто остался. И спина у него после третьего ведра заныла так, что разогнуться было нельзя.
Вернулся Палыч без премии, с больной спиной и с мыслью, что картошка – это, конечно, хорошо, но волк бы на его месте задрал того, кто эту картошку придумал.
Прошло много лет. Завод закрыли. Палыч вышел на пенсию и теперь сидел на лавочке у подъезда. Рядом стоял сын – собирался увольняться из конторы и открывать свой маленький бизнес. Спросил совета.
Палыч открыл рот, чтобы сказать привычное: «Работа не волк…» – и осекся.
Вспомнил упущенные возможности. Сорванную спину. Бессмысленные годы у станка. Премии, которые получали другие, пока он искал счастье в чужих огородах. Исчезнувшие куда-то тракторы из его деталей.
– Знаешь, сынок, – сказал он. – Волк – он хищник, это понятно. Но если работа – не волк, то кто же она? Кошка? А кошка, она сама по себе. Если работа тебя не кормит и не радует, она действительно убежит. И правильно сделает. Ты за своей работой сам беги. Чтобы это ты её выбирал, а не она тебя – за штаны зубами.
Сын ушел. Палыч смотрел ему вслед и думал: «Я эту пословицу сорок лет повторял. А она, оказывается, не про то, что можно не работать. Она про то, что можно работать, но не жить».
Из подъезда вышла соседка с первого этажа. Посмотрела на Палыча, на пустую скамейку рядом, вздохнула:
– Петуха моего помнишь? Съели петуха. А он кричал каждое утро. Теперь тишина. Тоже мне, работа…
Палыч кивнул.
– Эх, волк… – сказал он неизвестно кому.
Инициативный Семёныч
Цех гудел ровно, как улей с больными пчёлами. Пахло машинным маслом, металлической пылью и ещё чем-то неуловимо советским – то ли потом, то ли планом, который висел в воздухе тяжёлым одеялом.
Иван Семёнович колдовал над старым токарным станком. Станок был выпущен, кажется, при царе Горохе, но Иван Семёнович приделал к нему какую-то хитрую насадку из пружин и текстолита, и станок вдруг запел по-другому – быстрее, чище, злее.
– Ты чего, Семёныч, опять колдуешь? – раздалось за спиной.
Пётр Ефремович, начальник цеха, стоял с папиросой в зубах и смотрел на самоделку с подозрением, как на зайца, который вдруг заговорил человеческим голосом.
– Да я, Пётр Ефремович, для дела, – Иван Семёнович вытер руки ветошью. – Вон, детали быстрей пойдут. Производительность вырастет процентов на сорок.
– На сорок, – повторил Пётр Ефремович и зачем-то оглянулся. – Ты нормы перекроешь, Семёныч. У тебя план – сто деталей, а ты двести сделаешь. Где я тебе фонд зарплаты возьму? А в других цехах? У них производительность ниже, они обидятся. Начнутся разборки, писанина…
– Так ведь для страны же, – неуверенно сказал Иван Семёнович.
– Страна страной, а план – планом. Ты сдай свои сто, а остальное – от лукавого. Иди давай, не мельтеши.
Иван Семёнович убрал насадку в тумбочку, но мысль о ней не убрал. Дома вечером посидел, порисовал, и наутро пошёл в бюро рационализации.
Там сидела женщина в очках с такими толстыми линзами, что глаза казались мушиными. Она взяла его бумаги и стала водить пальцем по графам.
– А в чём суть? – спросила она, не поднимая головы.
– Суть? – Иван Семёнович обрадовался. – Суть в том, что станок модернизирован, производительность…
– Это вы начальнику цеха скажите. А у нас задача – проследить, чтоб оформлено было по инструкции. У вас в пункте 12 подпись не там стоит. Переделайте.
Иван Семёнович переделал. Через неделю пришёл снова. Женщина посмотрела на бумаги так, будто видела их впервые.
– А где заключение техотдела?
– Так вы ж не говорили…
– Я не говорила? А кто должен говорить? Вы сами должны знать. Инструкцию читали?
Читать инструкцию Иван Семёнович не стал. Он пошёл в техотдел. Там сидели трое инженеров и играли в домино. Старший, лысый, снял очки и сказал:
– Рацпредложение? А оно нам надо? Мы подпишем, а если станок сломается – кто крайний?
– Я отвечаю, – сказал Иван Семёнович.
– Ты отвечаешь, а бумаги у нас. Нет, брат, иди сначала к Петру Ефремовичу, пусть он визу поставит.