Иван Голубев – Неприятные рассказы (страница 5)
Он взял в руки новую работу – вышитый шелковый платок. Ткань была прохладной, скользкой, абсолютно чужеродной. Он сделал первый стежок. Игла вошла бесшумно. Но где-то на периферии сознания, в глубине левой ладони, зародилось слабое, внимательное ожидание. Ожидание следующего прикосновения, которое снова разделит его мир на «до» и «после», на правду глаз и правду кожи.
Он продолжил шить. Теперь это была не реставрация. Это была работа сапера на минном поле собственного тела.
***
СОЛНЕЧНОЕ СПЛЕТЕНИЕ
Марина всегда делала глубокий вдох у двери, как ныряльщица. Сегодня воздух в подъезде пах пылью и тлением – обычное дело. Ключ повернулся с тугим щелчком, который отдался в виске.
Запах вполз в ноздри, как тяжёлый газ, вытесняя собой воздух. Он не ударил – он заполнил, занял всё пространство лёгких одним густым глотком. Это был не просто затхлый, больнично-сладковатый миазм старения. Сегодня в нём пульсировала нотка чего-то активного, живого в своём умирании – сладковато-гнилостная, плотная, с едким металлическим оттенком медикаментов. Марина инстинктивно прикрыла рот и нос тыльной стороной ладони, но было поздно: запах уже просочился вглубь, застрял где-то в основании черепа, став не обонянием, а физическим давлением.
– Пап? – её голос прозвучал приглушённо, утонув в этой тяжёлой атмосфере.
Из комнаты донёсся нечленоразделенный стон. Ответ.
В прихожей она сбросила пальто, но оставила сумку с контейнерами на табуретке. Не сейчас. Сначала – понять источник. Резиновые перчатки, лиловые, с рельефными точками для сцепления, лежали на тумбочке. Она натянула их. Холодная, скользкая резина прилипла к влажной от волнения коже, создавая вакуум.
Комната была погружена в полумрак. Отец лежал на боку, подтянув колени к животу, как огромный, беспомощный ребёнок. Одеяло сползло. И она увидела. На простыне вокруг него расползалось жёлто-коричневое пятно, влажное, с размытыми границами. Оно не просто было. Оно дышало этим густым, удушающим запахом. Марина почувствовала первый сигнал – резкий, точечный спазм где-то под рёбрами, будто невидимая рука сжала в кулак её диафрагму изнутри.
«Протокол, – мысленно произнесла она, глотая воздух ртом. – Действуй по протоколу».
Она подошла к кровати. Её движения были резкими, отрывистыми.
– Папа, нужно поменять тебе бельё. Помоги немного.
Он замычал, глаза его были мутными, невидящими. Она потянула на себя край простыни, стараясь собрать в него основную массу. Ткань была тяжёлой, влажной на ощупь даже через перчатку. Второй рукой она попыталась расстегнуть пуговицы на его пижаме. Пальцы в резиновых чехлах скользили по ткани, будто она пыталась завязать узел на засаленной верёвке. Они стали чужими, непослушными бутафорскими придатками. Она видела, как они двигаются, но не чувствовала ни пуговиц, ни ткани.
И случилось.
Когда она, освободив его руку, потянула пижамную куртку из-под спины, её левая рука, ища опору, легла на простыню. Указательный палец в тонкой резине наткнулся не на сопротивление ткани, а на неожиданную, обманчивую мягкость. Он провалился. Всего на миллиметр.
Внутри было на градус теплее тела. И не статичное – а живое, пульсирующее крошечными, ужасающими движениями распада. Липкая, зернистая субстанция облепила кончик пальца, просочившись сквозь микроскопические поры резины. Она почувствовала не форму, а температуру и текстуру. Тёплую кашу из плоти, которая когда-то было едой, которую он ел.
Ощущение – тёплое, липкое, чужеродное – просочилось сквозь резину, кожу, мышцы и вонзилось прямо в ствол мозга, в тот древний его отдел, что отвечает за одно: ОТВРАЩЕНИЕ.
Спазм в солнечном сплетении сжался в тугой, болезненный узел, вышибив воздух из лёгких коротким «хфф». Горло судорожно сомкнулось, сглотнув комок ничего, который прозвучал в её ушах оглушительным, влажным щелчком. Во рту моментально набралось обильной, пресной слюны, как перед рвотой. Её вырвало назад, к двери, она ударилась спиной о косяк. Простыня выскользнула из рук, упав на пол с глухим, мокрым шлепком, который отозвался эхом в её пустом желудке.
Отец испуганно вздрогнул и захныкал, и в этом звуке, в дрожании его нижней губы, мелькнуло воспоминание. Не образ – запах. Резкий, травянистый запах одеколона «Шипр», смешанный с табачным дымом. И твёрдая, шершавая щека, которой он, смеясь, тер её щёку, когда она была маленькой, и она кривилась, но внутри таяла от этого проявления грубой силы, которая была любовью. Теперь эта щека была дряблым, влажным мешком, пахнущим тлением. Любовь обратилась в долг. Долг – в физиологическое насилие.
Марина стояла, прижавшись к стене, дыша через стиснутые зубы. Каждый вдох приносил с собой новую порцию того сладковато-гнилостного воздуха. Он был уже не просто запахом. Он был вкусом на языке – медным, как пенни, с кислым послевкусием желудочного сока. Он был ощущением во всём теле – липкой плёнкой на коже под одеждой. Её желудок, пустой, съёжившийся, совершил резкий переворот, подкатив что-то жгучее к самому основанию глотки. Она зажмурилась. Перед глазами заплясали жёлтые пятна. Звуки – его хныканье, гул холодильника на кухне, собственное хриплое дыхание – сплелись в один навязчивый, пульсирующий гул, в такт стучавшей в висках крови.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.