Иван Герасимов – Формалин (страница 6)
– Нютик…
Шатаясь, прохожу на кухню.
– Нам надо поговорить, – у меня кружится голова и дабы не упасть, я опираюсь рукой на стену.
– Ты что, опять пьяный?
– Нет… то есть да… то есть не сильно… но это не важно, Анют! Мне надо сказать тебе кое-что, понимаешь?
Она качает головой, смотрит на меня будто с вызовом. Так смотрят на людей, которые все испортили. Она смотрит на меня и говорит. Она говорит.
– Ты ее даже не поздравил.
Она говорит.
– Подарок хоть принес?
Миниатюрная копия в моей голове судорожно перебирает сценарий. Бумага выпадает из рук, на его листах с текстом нет подобных реплик. Миниатюрная копия меня самого разводит руками и тогда я говорю. Я говорю.
– Анют, я…
– Ты забыл, что у твоей дочери день рождения?
Раздается монотонный писк электрического чайника, сигнализирующий о том, что температура кипения достигла ста градусов. И тогда жена поднимается, она берет первую попавшуюся чашку со стола. Чайник замолкает, уступая место хлопкам фейерверков за окном. Не оборачиваясь, она говорит.
– Чай будешь?
Я сажусь за стол.
– Нет, спасибо…
Я говорю.
– Анют, давай поговорим… пожалуйста.
На жене легкая ночнушка с цветами. Она наливает себе зеленый чай и садится напротив меня. Потирая заспанные глаза, зарывается пальцами в своих волосах.
– Сколько можно уже разговаривать?
– Анют, ну я правда исправился, честно!
– Блин, – она поднимает голову и упирается в мои глаза уставшим взглядом, – ты пришел пьяный, ты забыл о дне рождения дочери, ты ей даже не позвонил, понимаешь?
– Ну я…
– Да никаких я! Тут не может быть оправданий.
Мой взгляд скользит по столу, выхватывая все те же обертки от конфет, крошки от печенья, обрывки бумаг с детскими рисунками, хлебом в целлофане, покрытым пятнами плесени и одиноким пожухлым яблоком на блюдце, над которым кружатся фруктовые мошки. В раковине гора грязной посуды, под ней рядом с мусорным ведром пустая бутылка от вина.
Я замечаю на щеках жены румянец. Неужели она тоже пьет? Возле микроволновки два бокала, один из которых испачкан губной помадой. Она с кем-то пила здесь. Почему-то в память врезаются синие волосы. Кажется, я вновь что-то забыл. Или кого-то… не помню.
– Ты знаешь, у меня с тех пор вся жизнь, будто на паузе. Я клянусь тебе… я не замечаю дней, не помню, что было вчера, позавчера, не важно. Живу так, будто завтра никогда не наступит. Вот есть сегодня и все…
Я смотрю в ее серые глаза и говорю.
– Бывает сижу перед телевизором, смотрю какой-то фильм, в сюжет которого даже не вникаю. Просто смотрю. Оборачиваюсь и говорю…
Жена отводит взгляд в сторону. Я пытаюсь прикоснуться к ее руке, лежащей на столе среди крошек и фантиков. Не встречая какого-либо сопротивления, сжимаю ее и говорю.
– Говорю, не задумываясь… на автомате. Смотри какой, а потом оборачиваюсь и осознав, что никого нет рядом, уже бросаю слова в пустоту… момент. Анют, обещаю тебе, что впредь у нас все будет иначе, просто дай мне еще один шанс, всего один, я умоляю!
Я, чувствую, как подступают слезы. Стараясь не расплакаться, сжимаю ее руку еще крепче.
– Сколько уже было этих шансов? – ее рука высвобождается от моей руки и хладнокровной змеей ускользает под стол, – нет, в тот вечер была последняя капля. Я тебе уже говорила.
– Анют, я правда не помню!
Моя жена… она тяжело вздыхает, и я заранее чувствую, что весь этот разговор обречен на провал.
– Давай попробуем начать все сначала, прошу тебя, мы сможем все исправить… вместе!
– Нет, – она делает паузу, – я просто не могу с тобой.
– Но почему?
Очередной выдох. Выдох, в котором легко читается усталость. Она не хочет продолжений, ее устраивает пауза длинною в жизнь.
Вся жизнь…
Вся жизнь на паузе.
Наконец она говорит.
– Ты сам знаешь.
– Нет, если бы знал, то не спрашивал бы.
– Мне реально дышится легче, понимаешь? Да, мне тоже тяжело, но мне так лучше.
– Неужели ничего нельзя изменить?!
И она говорит.
– Нет.
Мне кажется, что все это уже было раньше…
Чувствую себя Куртом Кобейном, который вот-вот вышибет мозги. Ствол упирается в висок. Звук осечки и кто-то вновь взводит курок. Я шмыгаю носом, смотрю на чашку чая в ее руках и пытаюсь сдержать слезы, предательски заливающие глаза, отчего все плывет и кажется нереальным.
– Ты знаешь, мне тут Степан рассказывал про эффект Манделы. Слышала про такой?
– Читала.
Последние годы она все чаще предпочитала текст живому общению. Укладывала ребенка спать, после чего с головой зарывалась в книги. Они для моей жены, что для других выпивка – заглушают шум внешнего мира.
Чужая жизнь, заключенная между страниц, казалась ей намного лучше. Не такой страшной и пустой, как ее собственная.
И она читала все больше и чаще. Каждая страница ложилась поверх отношений и постепенно, глава за главой, под грудой бумаг были похоронены пятнадцать лет нашего брака.
Конечно, в иносказательном смысле.
И конечно виноват я.
Книги были лишь панацеей, лекарством от пьющего и вечно недовольного мужа. И тем не менее…
– Я тут заметил одну старушку там, у матери. Ходит вокруг дома в красном шерстяном платке.
– И что?
– Ничего, – я смотрю на нее и чувствую, как нервно подергиваются губы, – просто она умерла еще лет десять назад. И я даже помню, как ее хоронили. Понимаешь?
Жена безучастно кивает головой, на меня даже не смотрит.
– Угу, – говорит она, – что дальше?
В ответ я пожимаю плечами.
– Не знаю… эффект Манделы.