Иван Фролов – В лучах эксцентрики (страница 38)
Гайдай сделал частичную переакцентировку. Он сохранил сюжет и основные события повести, но где только можно было добавил к ним привычные для него эксцентрические номера. Эта половинчатая методика в лучшем случае привала к полуудаче. Юмор Гайдая воспринимается как вторжение в неповторимый национальный колорит Лассилы чего-то несвойственного ему, даже чужеродного, может быть европейского или, скорее, космополитического. Получилось смешение французского с нижегородским, вернее, финского — с эсперанто.
Проверим эти выводы на примерах…
Согласившись стать сватом для Юсси Ватанена, Ихалайнен полчаса сидит в гостях у Хювяриненов, ведет степенные хозяйственные разговоры и никак не может изложить главную цель своего визита. Потом начинает нахваливать своего друга Ватанена: какое у него большое хозяйство и как он заботится о нем — у него одинаковое отношение и к лошади и к жене. И только после этого наконец говорит хозяевам, что у него к ним «маленькое дельце», и делает предложение.
Или сцена сватовства Партанена (Л. Ластумяки) к Кайсе Кархутар:
— В моем доме надо работать так, чтобы кости трещали, чтобы моя хозяйка была как ломовая лошадь.
— Если твои кости выдержат, то айда с Партаненом в деревню.
Эти и другие подобные сцены, целиком перенесенные из повести, предельно информативны и своеобразны. В них раскрываются и национальные особенности и главные ценности крестьян, их патриархальная психология и их характеры, их детская открытость и непосредственность.
Но такие психологически богатые сцены постоянно перемежаются гайдаевской эксцентрикой.
Воспользовавшись тем, что под воздействием спиртного герои теряют голову и становятся буйными, Гайдай воплотил их пьяные скачки в предельно развернутую феерию вселенского погрома. Во время этой дикой скачки они безбожно крушат и разрушают все, что встречается по дороге: скирды снопов, заборы, тачку с сельским добром, прилавки с немудреной крестьянской снедью... Все летит кувырком... Такой продолжительный каскад трюков, пожалуй, и для эксцентрической комедии перебор, а для комедии нравов вовсе чужероден. Невольно начинаешь думать: и это при крестьянской бережливости наших героев и их хозяйском отношении ко всему, что является делом человеческих рук. Все это они считают добром, которое для них свято. Конечно, друзья перепили, и водка лишила их рассудка, сделала неуправляемыми. Все вроде бы оправдано. И все-таки я не мог принять эту дикую сцену пьяного разгула и варварства. Уж слишком демонстративно и крикливо она выбивается из нестандартной стилистики Лассилы! Ведь это не что иное как «разрушительный юмор» Мак-Сеннета, сошедший на нет с приходом в кинематограф звука. И если такой юмор в какой-то мере может восприниматься в эксцентрических лентах, то в бытовой комедии, в комедии нравов, каковой является повесть Лассилы, мне кажется, он неуместен. Между прочим, в этой вихревой скачке и калейдоскопе разрушения есть блестящая находка. Повозка мчится по уличной луже, обдавая все по сторонам летящей из-под колес грязной жижей. А после этого проезда на покрытом грязью заборе запечатлеваются светлые, свободные от грязи человеческие контуры — следы встречных прохожих.
Есть еще одна, более приемлемая сцена — с велосипедистом. Стараясь удрать от мчащейся коляски с друзьями, велосипедист на огромной скорости въезжает в уличное кафе, где очень ловко, можно сказать — артистически лавирует между тесном стоящими под несущийся автомобиль. Эти находки по своей тонкости и оригинальности вполне вписываются в колорит повести. Невольно подумалось: вот если бы в такой же манере и с таким же вкусом вместо разнузданной вакханалии был решен весь эпизод! Как было бы здорово! Можно согласиться и существующим решением: все это смотрится. Но если бы к неуемной фантазии добавить вкуса и изящества, можно было бы сохранить единство стиля и создать превосходную комедию, покоряющую завидным остроумием, тонким вкусом, блеском и изяществом исполнения. Конечно, это неизмеримо труднее грубоватых трюков, но во сто крат почетнее!
То же самое можно сказать о других эксцентрических номерах. Вот жена Ихалайнена, Анна-Лиза, пытаясь добыть огонь с помощью точил,а так раскрутила точильное колесо, что оно выскочило из станины и начала бешено вращаться волчком и метаться по комнате, безудержно сокрушая все, что там находилось.
Неимоверно растянутый эпизод ловли поросенка также не очень органичен. Прежде всего сама по себе эта сцена не оригинальна. Точно такая есть в фильме «Не может быть!», только тем вместо поросенка запихивают в мешок мальчугана. Кроме того, Гайдай не смог сократить кусок до приемлемых размеров. Видимо, он был чем-то дорог режиссеру. В результате эпизод с поросенком занял чуть ли не главное, доминирующее положение в комедии.
Не обошлось и без такого привычного для эксцентрических комедий номера, как погоня. Ихалайнен гонится за портным, который чуть не увел у него жену. Вошедшие в раж бегуны распугивают овец, свиней, разоряют поленницу дров, груду пустых бочек и все, что попадается им под руки, вернее, под ноги. Портной катится внутри бочки, прячется в колодце и т. д.
А завершается комедия опять в духе Лассилы. Целую неделю после этого Ихалайнен не разговаривал с супругой. Два дня обдумывал начало неизбежного разговора с ней. И наконец решился. В бане он передал ей коробку спичек, за которой так долго ходил. Эта коробочка, ставшая причиной стольких происшествий, помогла им завязать разговор и помириться.
От примешивания к мягкому, теплому юмору Лассилы едкого смеха Гайдая получился набор разностильных эпизодов, а отсюда нечеткость авторской позиции, потеря национальной определенности характеров. О таком соединении можно сказать словами Пушкина: «В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань».
Но ведь в других случаях, например в «Двенадцати стульях», такая половинчатая переделка первоисточника, насыщение его привычными гайдаевскими трюками не только было приемлемым, но даже приводило к положительным результатам.
Значит, там не было такого кардинального расхождения между позициями писателей и режиссера, не было такой непроходимой преграды между разными оттенками смеха. Было лишь несущественное расхождение, которое не препятствовало их объединению на новой идейно-художественной основе.
Что же произошло в данном случае?
Прежде всего соединялись слишком разные ценностные категории. С одной стороны — высокие художественные достоинства неповторимой прозы Лассилы. С другой стороны — и сам по себе не очень высокой пробы гайдаевский смех, к тому же сильно обесцененный от длительного применения. В результате многолетнего повторения без всякого развития его эксцентрическая манера начала даже приедаться. Поэтому сейчас было бы очень кстати для него продемонстрировать свою комедийную универсальность и создать в чистом виде комедию бытовую.
Во-вторых, юмор Лассилы в большей мере сочувственный и приязненный, чем гайдаевский. Если в смехе Гайдая неприязнь и сочувствие сосуществуют примерно поровну, то в юморе Лассилы неприязни и критики каких-нибудь десять процентов, не более. Все остальное — глубокое оправдание своеобразного поведения финских крестьян. Лассила почти целиком приемлет изображаемое — Гайдай издевается над ним.
Читая повесть, мы улыбаемся и понимаем, чем эти особенности вызваны. Разобщенность хуторов, размещенных к тому же вдали от городской цивилизации, связь с которой осуществлялась только с помощью личной лошади. Отсюда сохранившийся во многом патриархальный быт хуторян, замедленность процесса размышлений и неторопливость, степенность в поступках. У них свои, на первый взгляд странные понятия о чести, о личной собственности, о взаимоотношениях с соседями и с представителями городской полиции. Эти особенности складывались веками и в той или иной степени присущи всем финским крестьянам того времени и не зависят от их индивидуальных качеств. Для них взять лошадь с повозкой, когда рядом нет хозяина, то есть позаимствовать, для того чтобы догнать свою лошадь, отправившуюся, видимо, домой,— это оправданный поступок. Беспризорный поросенок среди множества дворов — это значит ничейный поросенок, которого можно поймать и подарить. Разговор с представителями полиции они ведут в привычном стиле, как со своими соседями: не только оправдываются, но возмущаются и обвиняют полицейских в том, что они не могут сразу же отличить честных людей от жуликов.
Актерские работы, как и всегда у Гайдая, безупречны. Наших советских исполнителей не отличишь от финнов. Более того, лучшим из них в этой типично финской вещи можно считать нашего Евгения Леонова в роли Ихалайнена. Он, пожалуй, сильнее всех доносит до нас дух Лассилы, его национальный колорит. И что особенно важно — помогает понять психологию финского крестьянина начала XX века: неторопливость и степенность, детскую наивность и непосредственность, разумность и природную смекалку. А глазное в нем — струящиеся из глаз тепло и доброта.
Комедия могла бы получиться ярче и содержательнее, если бы режиссер подчинил свою безудержную творческую фантазию духу первоисточнике.
НА ПРИВЯЗИ — ПО КРУГУ