Иван Фролов – В лучах эксцентрики (страница 18)

Но мне кажется, крутого перелома в характерах все же не происходит. Как переодетые в чужую одежду и даже перегримированные водевильные персонажи остаются для нас прежними, легко узнаваемыми, так же и в фильмах Гайдая совершая, казалось бы, несвойственные им поступки, «герои» не теряют своей первозданности, а лишь открываются нам с другой стороны. Как уже указывалось, срабатывает стереотип восприятия комедийных образов-масок, о чем я надеюсь более обстоятельно поговорить ниже.

Судя по всему, Гайдай возводит эту смену поведенческих и нравственных одежд в принцип и берет ее на вооружение как еще одно любопытное эксцентрическое средство. Тем самым режиссер и здесь предстает перед нами новатором, значительно расширяя диапазон комедийной выразительности.

«Кавказская пленница» показала, что Гайдай стал первоклассным и, пожалуй, единственным у нас мастером эксцентрической комедии. Режиссер демонстрирует виртуозное владение арсеналом комедийных выразительных средств и приемов. В комедии есть все: и тонкий юмор, и необычные трюки и гэги, и веселое озорство, и едкая сатира, и отточенное остроумие, а в результате — заразительный смех. В развитии действия, в актерском исполнении, в отделанности сцен и эпизодов проступают легкость и изящество. Нет даже намека на усилия, которые категорически противопоказаны комедийному жанру. Фильм сделан словно играючи. Налицо зрелое комедийное мастерство режиссера, которое заставляет всех много и от души веселиться.

Правда, появилось впечатление, что в новом фильме чуть поблекли яркие комедийные краски, а трюки стали менее броскими и остроумными. Но это впечатление я относил за счет полного метража, вобравшего множество всевозможных эксцентрических номеров. Как ни странно, но малое количество, дефицит ценится дороже, чем изобилие. Даже в искусстве.

Я был горд за Леонида, считал, что он становится нашим лучшим комедиографом.

Но, может быть, я пристрастен к товарищу? И мое мнение субъективно?

Я стал спрашивать мнение о комедии друзей и знакомых. И сразу же услышал серьезные критические замечания.

— Поставлено здорово, ничего не скажешь. Только мало смысла во всей этой веселой чехарде. Кого высмеивают авторы в своей комедии? Что осуждают? Жалких отщепенцев?

— Отщепенцы лишь орудие выявления более важных явлений.

— Какие же это явления? Старый восточный пережиток — умыкание невест? Или анекдотический случай, как упился собиратель тостов? Стоило ли из-за этого городить огород?

— Это же легкий жанр,— возражал я.— Что вы хотите от комедии?

— Мы хотим, чтобы комедийный смех был направлен на общественно значимые явления. Чтобы этот жанр был легкой формой разговора о серьезных проблемах. А можно ли сказать сейчас, какие проблемы волнуют режиссера?

Аргументы показались серьезными. Их нельзя было бездумно отмести.

— Гражданские позиции художника зависят от общественных потребностей,— добавляли другие.— Не так ли? А с развитием нашего общества заметное изменение претерпели не только запросы общества, но и теоретические установки. А творческие позиции Гайдая остались первозданными…

— А почему вы не говорите об образе Саахова в исполнении Этуша? Разве этот персонаж не заключает в себе никакого смысла? Руководитель — демагог и приспособленец, который ничего не говорит от себя, а щеголяет шаблонными фразами! Это интересный сатирический образ! Его можно поставить в один ряд с Бываловым из «Волги» или Огурцовым из «Карнавальной ночи».

— Да, Саахов — большая удача комедии,— соглашались со мной.— Только жаль, что он проходная фигура. Поэтому выявлен неглубоко и его нельзя поставить рядом с колоритным, объемным Бываловым. Вот если бы Саахова поместить в центр композиции да копнуть поглубже… А сейчас все это по верхам, все перепевы…

— Вы ни в грош не цените остроумие, находчивость, веселье режиссера.

— Мы ценим все это. Но почему такой упор на эксцентрические номера? Зачем такая феерия трюков? Ради смеха? Мало. Как будто Гайдай хочет убедить нас в своем высоком комедийном профессионализме. Мы в этом не сомневаемся. Лучше бы он старался убедить нас в своей принципиальной гражданской позиции.

— Это же не сатирическая комедия, а веселая,— возражал я.— Режиссер ставил другую задачу. Нести радость, веселье. Почему от комедии обязательно требовать идейной наполненности? Мне это напоминает нелепые требования рапповских времен, чтобы лошадь в цирке обязательно выражала какую-либо политическую идею. Разве комедия не может быть просто веселой, занятной?

— Комедия должна смешить. Это как дважды два. Но наше время этого уже мало. Надо еще, чтобы смех был направлен не на мелкие и частные, а на общезначимые общественны явления, мешающие нам жить, развиваться.

Может быть, дело не во времени, а в метраже, размышлял я. Вместе с переходом Гайдая на полный метраж претензии к нему претерпели качественный скачок. Что прощалось короткометражкам, то не удовлетворяет в полнометражном фильме. И в первую очередь повысились требования к содержанию. Да, наверное, есть такая неписаная зависимость, размышлял я. Не случайно в истории остаются комедии прицельные, содержательные. А для развлечения испокон веков служили малые формы: интермедии, водевили, игравшиеся между актами и после серьезных сцен как дополнение. Можно ли игнорировать традиции, складывавшиеся веками? Может быть, как раз поэтому не было претензий к гайдаевским короткометражкам? Они всем нравились, как веселые интермедии.

Но, чтобы выяснить вопрос до конца, я продолжал возражать оппонентам:

— Гоголь говорил, что смех — великий положительный герой. И положительное содержание, добавим мы. Он сам по себе может быть социальным и даже политическим фактором.

— А вы не забыли, случайно, над чем смеялся Гоголь? Не над такими фитюльками, над которыми издевается Гайдай. У Гоголя такой набор держиморд и тяпкиных-ляпкиных, что волосы встают дыбом. И вот, чтобы его не обвиняли в однобокости, в засилье уродливости и грязи, то есть для оправдания собственного метода, он и выдумал эту фразу о положительном герое — смехе.

— Это не Гоголь выдумал, а человечество. Ведь смех — спутник здоровья. Он врачует, очищает человека, поднимает ему настроение. Прибавляет уверенности, делает жизнь более наполненной. Французы говорят, что самый потерянный из всех дней тот, когда мы ни разу не смеялись… О смехе за человеческую историю сказано и написано так много, что из метких выражений, крылатых слов, пословиц, поговорок, цитат можно составить добротную книгу о пользе и силе юмора и смеха. А невысказанных мыслей хватит на вторую книгу. Выходит, человечество, от Аристотеля до наших современников, напрасно упражнялось в красноречии, в меткости и точности выражений?

— Не напрасно. Но вы имеете в виду только одну сторону юмора — смеющихся. А у него существует еще одна — осмеиваемые. И значение юмора, его роль в обществе во многом зависит от этой второй стороны, которая у Гайдая, скажем мягко, не на высоте. Поэтому ценность его комедий, несмотря на их высокое мастерство, рядом с глубокими, социальными произведениями все-таки невелика.

Так говорили многие. И вот парадокс. Решив после «Жениха…», что воплощение в фильмах общезначимых социальных проблем — путь предельно трудный, связанный с преодолением сопротивления не только материала, но и многих людей, Гайдай в поисках более спокойной жизни свернул в сторону облегченных, развлекательных комедий. Но теперь он подвергся активной критической обработке со стороны художников и критиков. Оказалось, что служение искусству и спокойная жизнь — явления несовместимые.

Критика «Кавказской пленницы» заставила меня задуматься о «сравнительной ценности» гайдаевских фильмов. Заставила от потребительского, эмоционального восприятия комедий перейти к более требовательному осмыслению их значения для нашего общества.

Противоречия между ревнителями высокоидейного и легкого, гедонистического искусства закономерны. Они были во все времена, и в отдельные периоды в зависимости от общественных потребностей на первый план выдвигались то одни, то другие функции. Это понятно.

Ну а какие же функции комедии больше всего отвечают нашим сегодняшним нуждам?

Со спонтанным послевоенным взлетом науки и техники связано повышение материального уровня жизни и неизбежный в таких случаях рост наслажденческих устремлений. Запад мы стали называть обществом потребления.

Но связи между странами день ото дня крепнут, контакты между различными звеньями и отдельными слоями общества расширяются. Различные государства и политические системы в этом мире уже не замкнутые, а сообщающиеся сосуды. Тенденции, веяния, моды в жизни и в искусстве распространяются все быстрее. И нелепо уверять, будто наше общество сохранило к потребительским функциям полное равнодушие. У нас налицо тоже более широкое и разностороннее удовлетворение материальных потребностей — и более акцентируемое отношение к этому удовлетворению, особенно по сравнению с голодными военными и тяжелыми послевоенными годами.

В народе растет стремление пользоваться всеми благами цивилизации и получать от этого удовольствие. А в искусстве все более заметную роль играют гедонистические мотивы. Очень многие идут на зрелища не ради какой бы то ни было проблематики,— для них важнее становится отдых, развлечение, отключение от жизненных неурядиц. Хорошо это или плохо, но беззаботный смех становится одной из категорий искусства.