Иван Филиппов – Тень (страница 46)
– Это бомбардировщик Heinkel He 111. Во время войны они Москву бомбили, – голос звучал глухо, как будто кто-то разговаривал с Лизой из-за закрытой двери.
Лиза подпрыгнула от неожиданности и посмотрела по сторонам.
– А вы где? Вы кто?
– Я тут, за стеной. Простите, я совсем не хотел вас пугать.
– Как за стеной?
– Видите большой подсвечник? Посмотрите чуть правее. Рядом с иконой Никиты-воина. Видите? Кажется, снаружи все просто выглядит как заложенный новыми кирпичами проем в стене.
Лиза подошла туда, куда сказал ей голос. Рядом с потемневшей от времени иконой строгого мальчика в кольчуге кирпичи в стене были другого цвета.
– Что вы там делаете? И кто вы такой?
– Меня зовут отец Мафусаил. Это моя церковь, а в стене я… в стену меня замуровали.
Лиза ахнула.
– Да вы не волнуйтесь, я привык.
Отец Мафусаил откашлялся.
– Я подумал, что раз Фомича нет, мне стоит с вами поговорить. Ну, чтобы вы не испугались…
Лиза кивнула. Внезапно она почувствовала необычайную легкость. Как там было в «Алисе в Стране чудес»? «Ну вот! Пирожки со мной разговаривают, кролики на меня кричат!» Сейчас Лиза чувствовала себя примерно так же, с поправкой на то, что говорила она не с Белым Кроликом, а с каким-то священником, которого живым замуровали в стену. Странное дело. Ну и место ведь тоже странное.
– А за что вас замуровали? – Лиза поздно спохватилась и подумала, что, возможно, бестактно спрашивать покойного об обстоятельствах его гибели.
За стеной отец Мафусаил заворочался.
– Понимаете. Я был скромным священником. Церковь у меня была маленькая, хозяйство скромное, но на жизнь нам с матушкой хватало. Красавица у меня была матушка. Мы с ней все тут вдвоем делали. Я служил, она хозяйство вела. Деток не было, но мы не роптали.
Голос отца Мафусаила звучал одновременно светло и грустно.
– Знаете… Простите, я не знаю вашего имени.
– Лиза.
– Лиза. Елизавета. Какое красивое имя. Так звали мать Иоанна Крестителя, изначально имя это означает «Почитающая Бога»… – голос отца Мафусаила звучал немного мечтательно, как будто он сейчас вспомнил о своей тихой священнической жизни. – Извините, я отвлекся. Редко, знаете ли, доводится с кем-то новым побеседовать. Так вот, Лиза. Я хотел сказать, бывает, что живешь себе свою тихую жизнь и думаешь, что если ты никого не тронешь, то и тебя никто не обидит.
Лиза кивнула. Она тоже так всегда думала. По крайней мере, раньше.
– Оказывается, что все совсем не так. Матушка моя, Пелагея Андреевна, приглянулась епископу. И начал он ее себе на службы звать, чтобы она потом ему в трапезной прислуживала. Я сначала со смирением отнесся, думаю, Господь послал радость, возвеличить матушку мою решил. Почел за честь просьбу владыки. А потом… Она сопротивлялась, умоляла его, но не помогло. Я ночь не спал, все дома обошел, ее искал. Боялся, что, когда она из собора после службы возвращалась, на нее люди злые напали. Только под утро нашел.
Лиза сидела перед каменной стеной и слушала рассказ невидимого рассказчика. В уютной церкви трещали свечки, горящие в больших подсвечниках. Огоньки плясали, отражаясь на крыле подбитого самолета. Отец Мафусаил продолжал свой рассказ.
– Убежала моя матушка от владыки. Как была – простоволосая, в одной рубахе. Бросилась с крутого обрыва в Москву-реку. Вот я ее и нашел.
Он замолчал, как будто собираясь с силами, чтобы продолжить свою грустную историю.
– Я нарушил правила и похоронил ее на погосте у своей церкви. Говорят, нельзя самоубийц отпевать и на освященной земле хоронить, но неправда это. Через пару дней в храм пришел епископ. Весь такой толстый, масляный, румяный. Пришел горю моему посочувствовать и помолиться вместе со мной. А я ему в лицо плюнул и из храма выгнал. Ну а дальше… дальше прибежали слуги его. Сначала думали храм спалить, но постеснялись грех такой на душу брать. Разбили стену да меня в ней живьем и замуровали.
Лиза встала и прижалась к стене вплотную.
– Какая невероятно грустная история. Мне так вас жаль!
– Спасибо, милая девушка. Но вы не думайте, я не ропщу. Вот уже пятьсот лет я терпеливо жду.
– Чего вы ждете?
– Конца времен. Мы все здесь ждем, когда история закончится и судьба наша решится. И вы знаете, ведь не так страшно, как может показаться. С Уве, так зовут пилота, мы не смогли найти общий язык, он все еще смерть свою переживает, а вот с Фомичом иногда беседуем.
Лиза случайно заметила, что несколько кирпичей примерно на уровне ее глаз не очень плотно прилегают друг к другу. Она запустила пальцы в трещину в стене и поддела один из кирпичей. Посыпалась пыль, и кирпич с грохотом полетел на каменный пол. Сквозь образовавшуюся в стене дыру на Лизу смотрели два черных глаза. Она схватила другой кирпич двумя руками и резко потянула его на себя.
Отца Мафусаила она представляла себе совсем иначе. Он казался ей человеком в летах, солидным и серьезным. А из образовавшейся в стене дыры на нее глядел юноша лет двадцати трех с вьющимися черными волосами и аккуратной бородкой. Черные глаза смотрели на Лизу с любопытством.
– Ну вот. Так, конечно, гораздо удобнее разговаривать, – отец Мафусаил улыбнулся Лизе. – Фомич как-то предлагал меня целиком вытащить, но я всегда отказывался. Раз уж Господь попустил мне в стене оказаться, значит, в этом есть какой-то смысл? Хотя сейчас я как-то в этом уже не уверен.
Отец Мафусаил с таким интересом разглядывал Лизу, что она даже смутилась.
– Простите меня. Я давно не видел живых людей… Ну, как вы здесь оказались?
Лизе не очень хотелось рассказывать свою историю, поэтому она решила уйти от прямого ответа:
– Меня Фомич привел. А вы не знаете, как он сам сюда попал? Он какой-то не очень дружелюбный.
Отец Мафусаил расхохотался.
– Недружелюбный! Вы льстите Фомичу. Он не то что недружелюбный, он сварливый неприятный старик! По крайней мере, для всех, кто с ним знаком.
Фомич Лизе тоже не очень нравился, но она вспомнила, что старик дважды спасал ей жизнь за последние сутки, и посчитала правильным вступиться за него.
– Но он ведь не плохой человек?
Отец Мафусаил посерьезнел.
– Фомич сложный человек, – ответил он, но его ответ прозвучал для Лизы как-то уж слишком уклончиво. – Лиза, могу ли я попросить вас о небольшом одолжении?
Лиза кивнула.
– Понимаете, у меня где-то с 1834 года ужасно чешется левое ухо. Вот ведь чуден мир: я умер и давно не могу ничего чувствовать, но ухо все равно чешется. Вам не сложно было бы? Левое.
Лиза осторожно просунула руку в отверстие в стене и дотронулась до левого уха отца Мафусаила. Его тело было холодным как мрамор, а волосы и борода шершавыми, как еловая хвоя. Но ни то ни другое не вызвало у Лизы никакого отвращения. Она основательно почесала за левым ухом замурованного в каменную стену священника, и он в ответ замычал от удовольствия.
– Спасибо! Спасибо вам, дорогая Лиза. Фомича не допросишься, я сколько раз просил, а он…
Жуткий грохот наполнил маленький храм, и тяжелая дверь слетела с петель. Отец Мафусаил остановился на полуслове. Лиза обернулась. Сквозь завесу порохового дыма в храм медленно входили высокие черные фигуры.
– НЕЖИТИ! ФОМИЧ! НА ПОМОЩЬ!
Лиза замерла, завороженно уставившись на нежитей. Один из них остался стоять в дверях, держа ее на прицеле большого автомата, а двое других быстро двигались к ней на длинных тонких лапах. Они смотрели на Лизу немигающими белыми глазами, и она застыла, не зная, куда бежать и как спастись.
Отец Мафусаил кричал и брыкался, пытаясь вырваться из своего каменного плена, но он, к сожалению, не мог ничем помочь Лизе. Первый нежить схватил девушку и, перекинув через плечо, вместе со своими собратьями быстро выскочил из храма.
ЛюшаМаняСашаКираНикитаСеменович снова набирал скорость. Или набирала? Степа с Антоном с ужасом смотрели на подступающий к ним город. Сверху – а поезд все еще ехал по высоченному виадуку между домами – им было хорошо видно, как черная масса нежитей вливается в город. Что именно происходило на улицах, было не разглядеть, но Степа подозревал, что ничего хорошего. Рельсы стали плавно поворачивать, и впереди, на уровне земли, показалось красивое здание вокзала с огромным стеклянным куполом. Степа проверил автомат и, подумав, отдал Антону пистолет:
– Нам с боем придется прорываться, ты уж постарайся хотя бы иногда попадать.
У парня тряслись руки, и Степе захотелось его погладить, но он сдержался. Антон очень старался сохранять хотя бы видимость спокойствия, и в такой ситуации снисходительный, пусть и сочувственный жест был бы ему обиден и неуместен.
Поезд неожиданно замедлился и остановился, не доехав до вокзала примерно триста метров. Степа и Антон переглянулись. И тут ЛюшаМаняСашаКираНикитаСеменович вдруг начал медленно двигаться назад.
– Ты куда? Мы не доехали! Вернись!
– Нет! Нет! Я боюсь! Мне страшно! Вы меня не заставите!
Голос поезда изменился, Антон со Степой таким его еще не слышали – они слышали испуганный юношеский фальцет. Степа перегнулся через борт поезда и выглянул в разбитое окно. На картонной табличке было написано крупными корявыми буквами САША.
Впереди на железнодорожном полотне стали показываться первые нежити: они как обезьяны карабкались по опорам виадука и вылезали на рельсы. Антон в панике начал дергать за рычаги в кабине, так же, как и Степа, он не имел ни малейшего представления, какой из них за что отвечает, но надеялся, что ему удастся предотвратить позорное бегство поезда с непредсказуемым характером. Но ЛюшаМаняСашаКираНикитаСеменович продолжал набирать ход. Снова щелкнула и перелистнулась картонная табличка, вмиг кабина наполнилась ласковым голосом. Степа снова высунулся проверить и увидел на табличке новое имя – Кира.