Иван Филиппов – Тень (страница 23)

– Сначала они появлялись по одному, по два… а потом, – Фомич смачно сплюнул, – потом вы построили вот это.

Он замолчал и пошел вперед, а Степа еще долго разглядывал страшное здание, нависшее над городом. Как черная дыра, оно поглощало всякий свет и выглядело одновременно и чудовищным, и величественным.

– Ну, ты пойдешь или тут останешься? – довольно грубо окликнул Степу Фомич, и тот бросился его догонять.

Они подошли к покосившейся церкви, примостившейся на невысоком холме над Яузой. Церковь была низкая, с тремя маленькими куполами-луковками, покрашенными не в золото, а в густой синий цвет. Белая штукатурка на стенах кое-где облупилась. Фомич по-хозяйски отпер низкую деревянную дверь, и они вошли внутрь.

Степа огляделся: внутри церковь была значительно просторнее, чем ему показалось сначала. Большую часть внутреннего пространства основного придела занимал огромный резной иконостас – Степа таких никогда не видел, иконы в нем были не крашеные и не золоченые, только покрытые прозрачным лаком. Иконостас высился почти до самого купола, пирамидой собираясь в саженный деревянный крест на вершине. Два придела по бокам были абсолютно пусты. Перед входом в алтарь стоял гигантских размеров подсвечник. Казалось, в нем хватит места для сотни свечей. Едва войдя внутрь, Фомич деловито засуетился вокруг подсвечника, убирая догоревшие огарки и зажигая на их месте новые высокие восковые свечи. Степа сделал шаг вперед и остолбенел.

Чуть левее алтаря, там, где центральный придел встречался с левым, из беленого свода торчал самолет. Точнее, часть самолета. Степа не знал точно, как он называется, он историей и техникой никогда особенно не интересовался, но он точно понимал, что видит перед собой немецкий бомбардировщик Второй мировой. Самолет пробил крышу и торчал из нее под углом – внутри церкви оказались кабина пилотов с разбитым куполом и один мотор с погнутым пропеллером. На кусочке крыла Степа разглядел немецкую свастику. Фомич обернулся:

– Москву бомбил, да неудачно. Сбили. Уже сколько десятилетий тут находится, а мне все лень его убрать. Там внутри фриц сидит, но он тихий. Спит в основном, иногда маму сквозь сон зовет. Ну а раз он меня не трогает, то чего мне его прогонять?

Фомич начал расстилать в правом углу комнаты траченую молью медвежью шкуру. Потом притащил откуда-то подушку в пожелтевшей наволочке и шерстяное одеяло с совершенно неуместным в нынешних обстоятельствах вышитым зайчиком. Степа наблюдал за всеми приготовлениями краем глаза. Он пошел к алтарю, чтобы подробнее рассмотреть резные иконы, но, не дойдя до амвона, остановился, не в силах оторваться от самолета. Самолет манил Степу, он видал такие раньше только в кино. Приблизившись, он провел рукой по железному крылу, дотронулся до погнутого пропеллера. Странный звук привлек его внимание. Он шел от стены. Как будто бы изнутри стены. Степа подошел поближе и увидел в ровной кирпичной кладке место высотой примерно в человеческий рост. Здесь стену разобрали и сложили заново, покрыв новой и еще не потрескавшейся штукатуркой. Степа приложил ухо к стене: до него доносился чей-то храп.

– Это отец Мафусаил, настоятель тутошний.

Фомич закончил расстилать постель и подошел к Степе.

– Он мне рассказывал, но я точную дату забыл. Где-то году в 1540-м, наверное, епископ московский на отца Мафусаила обиделся за что-то. Ну а епископская обида дело такое. Времена такие были суровые, пришли к нему в храм люди недобрые, подневольные, да прямо в стене живьем и замуровали. Теперь вот спит, отдыхает. Мы с ним иногда беседуем, когда он просыпается. Я даже предлагал его выковырять из стены, но он говорит, что так удобнее.

Фомич твердо взял Степу под локоть и повел к приготовленной ему постели.

– Тебе поспать надобно. Первый день у нас, он такой – сложный. Ты пока не привык, тебе сон нужен.

Он помог Степе улечься и даже прикрыл его одеялом.

– Отдохни, мусор. – Казалось, Фомич каждый раз вкладывал в это довольно оскорбительное слово новый смысл, и сейчас оно звучало как-то даже ласково. – У тебя дело завтра большое и важное. Тебе силы понадобятся.

Степа еще пару секунд поразмышлял над тем, чем же именно вызвана такая перемена в отношении к нему Фомича: когда они познакомились, он был злой и раздражительный, а теперь… Теперь он тоже был, конечно, раздражительным, но совсем не таким агрессивным и в чем-то проявлял даже заботу. Интересно. Но долго думать над этим любопытным вопросом Степе не пришлось. Перед тем как провалиться в сон, Степа отметил про себя, что не чувствует никаких запахов. Это было удивительно – весь мир вокруг так походил на настоящий, но в нем как явление отсутствовали любые запахи. В жизни в церкви бы стоял аромат плавящегося воска, и от подушки пахло бы сеном, а тут – пустота. Ничего. Только шуршащий убаюкивающий храп замурованного в стене отца Мафусаила. Степа закрыл глаза и провалился в ничто.

Глава 10. Москва. 1775 год

Николай Петрович Архаров поднимался на эшафот на негнущихся от приятного волнения ногах. Пробил его звездный час как обер-полицмейстера Москвы и как человека. Самый, можно сказать, значимый день в его жизни. Даже, наверное, более важный, чем день, когда по совету светлейшего князя Орлова императрица Екатерина перевела его из армии в полицию в чине полковника. Николай Петрович изволил сейчас тревожиться. Он поднялся на эшафот, немного задыхаясь, все-таки человеком он был хоть и военным, но упитанным. Остановившись, оглядел Болотную площадь. Она была полна народа. Казалось, здесь сегодня собралась вся Москва. Поближе к просторному эшафоту, за рядом вооруженных солдат, стояли богато одетые дворяне и чиновники. За ними теснился простой люд, старавшийся занять места получше, чтобы во всех деталях разглядеть казнь. Сегодня здесь на Болотной площади казнят Емельяна Пугачева.

Николай Петрович еще раз оглядел площадь, довольно хмыкнул и принялся про себя читать приговор. Когда Пугачева привезут, он прочитает еще раз, но уже вслух, подробно опишет честному народу все злодеяния этого разбойника. Запнуться нельзя, неудобно будет. Николай Петрович углубился в чтение.

На площади заулюлюкали. Вдалеке показалась колесница с клеткой, в которой на казнь везли Пугачева. Николай Петрович раздраженно поднял глаза, но потом подумал, что текст не сложный, репетиций и подготовки не требующий, как-нибудь справится. Стоя на эшафоте, он пристально следил за подъезжающей колесницей.

Николай Петрович никогда бы в этом не признался, но он ждал казнь Пугачева не только как личную карьерную удачу. Николай Петрович хотел насладиться мучениями Емельки. Он знал, что по Москве про него ходят слухи, будто бы он может с одного взгляда понять, виновен человек или нет. Ему эти слухи нравились, и он поощрял их. Пусть боятся. Увидев впервые Пугачева лично, Николай Петрович понял, что в жизни своей он никогда и никого так не ненавидел, как этого человека с внешностью кабатчика. И он ждал момента, когда по его приказу страшный приговор будет приведен в исполнение: сначала Пугачеву отрубят руки и ноги. По очереди. Чтобы он все видел и чувствовал. И только потом, в последнюю очередь, полетит голова. Для верности эшафот потом сожгут. Николай Петрович улыбнулся. Он планировал насладиться каждой минутой предстоящей экзекуции.

Пока Николай Петрович читал приговор, Пугачев смотрел по сторонам и крестился на церкви. Собравшиеся люди глядели молча. Никто не кричал, не плакал, над площадью повисла тишина. Казалось, люди понимали значимость момента. Николай Петрович прочитал последнее слово и замолчал. Он кивнул палачу по имени Мирон, известному в городе своей ловкостью. Никто лучше Мирона не умел пороть людей, говорили, что он умеет делать это так искусно, что однажды запорол до смерти осужденного за двадцать ударов, хотя обычно для смерти требовалось не меньше ста. Николай Петрович с удовлетворением смотрел, как Мирон приближается к осужденному. Пугачев же повернулся к зрителям и сказал: «Прости меня, народ православный».

Николай Петрович поморщился от пошлости этих слов. Но ничего. Сейчас Пугачев запоет по-другому. И вдруг случилось странное: Мирон, которого Николай Петрович так уважал и в котором не сомневался, отрубил осужденному голову. Вот он – стоит прямо посреди эшафота и держит за волосы пугачевскую голову. Никакой длинной экзекуции, никаких страданий, ничего, на что надеялся и чего так ждал Николай Петрович. Страшным голосом закричал он на палача: «Чего стоишь, ноги-руки ему руби!»

Это было страшное унижение. Да еще на глазах у всего города. Нет, Николай Петрович такой обиды ему не забудет и не простит. И вечером, когда Мирон пойдет из кабака домой, один из «архаровцев» Николая Петровича воткнет ему в ухо шило. Тело потом замуруют в стене строящегося дома на Ордынке. Потому что никто не смеет ослушаться обер-полицмейстера Москвы. Если же кто-то рискнет, то никто и никогда больше не отыщет его тело.

Обычно героев утром будит яркий солнечный свет, пробивающийся в комнату из-за неплотно задернутой занавески. Или крик петуха, или шум города. В Подмосковии не светило солнце и не водились петухи, а скромная церковь, в которой обустроил свое жилище Фомич, находилась слишком далеко от центра города, чтобы сюда доносился хоть какой-нибудь шум.