Иван Фаворов – Воин и меч (страница 28)

Антоний ещё некоторое время напутствовал нашего героя, наставляя его в посте и молитве. Но, когда Анатоль отправился к своей землянке, он получил информацию о том, как бесов ещё сильнее спровоцировать, а хотелось ему от них отдохнуть.

Вечером пришлось попробовать молиться, вначале стало легче, а потом звуки и безобразия действительно усилились, только с молитвой Анатоль себя как под зонтом во время ливня чувствовал, а без неё просто под дождём, но без зонта.

Потом он устал, ослабил молитву, черти отступили, стало потише. Так и жил почти пол год. Усилит пост и молитву, бесы набросятся, ослабит – отступят. Пост нарушит, согрешит по мелочи и вообще живёт спокойно денёк другой. Потом опять начинаются разные нападения опять приходится молиться.

В общем и целом, страх с горем пополам Анатоль переборол. А вот с прекрасным полом и желанием вкусно покушать дела обстояли гораздо хуже. Пока по ночам одолевал страх две эти телесные страсти стояли в стороне. После того, как страх немного отступил, по ночам стали мерещатся голые бабы, а днём вкусная пища. То повеет ароматом жареного мяса, то ещё какое ни будь кушанье померещиться. Один раз копал Анатоль ручей, вдруг слышит женский смех, обернулся резко и словно нагая красавица скрылась за деревом, его аж пот холодный пробрал, пригляделся никого нет только обычные звуки летнего леса.

Ручей с таким настроением копался всё хуже, а жить и радоваться жизни как все обычные люди хотелось всё сильнее. Потихоньку наступила осень.

Одним ранним утром, в сентябре, когда уже стало совсем невмоготу, Анатоль отправился на поиски приключений в том направлении откуда приходил житель из города, покупать ложки.

Тропинки никакой ведущей в скит из внешнего мира не было, особых примет тоже и через двадцать минут пути Анатоль понял, что если в лесу не сгинет и деревню найдёт, то назад уже точно не вернётся. Испугался и повернул в обратном направлении к вечеру уставший грязный и, испытав не один раз отчаяние, с большим трудом нашёл свою землянку. Спал без снов и ведений до позднего утра. А за общей воскресной трапезой, которая через день была, Паисий ему сказал:

– Толь, ты если хочешь к людям вернуться, лучше прямо скажи, нам, конечно, обидно будет, что ты с пути сошёл, но мы тебя держать не станем.

Тут три старца на него посмотрели, оторвавшись от своих плошек с супом как на мальчишку, пытавшегося украсть сметану. Анатоль почувствовал, что его выгоняют, и стало так стыдно и страшно одновременно, словно он и вправду мальчишка, а не боевой офицер, ходивший в атаку и не раз сражавшийся и убивавший на дуэлях, привыкший по пустякам рисковать жизнью и бахвалясь ставить её в цену ниже глотка шампанского.

– Нет, нет, отцы – это я так, просто заблудился, грибы собирал. – Соврал Анатоль.

– Ну, ну. – Сказал Паисий и все снова принялись тихо есть суп.

Стыдно было не только за трапезой, но и весь следующий день, поэтому Анатоль с удвоенной силой принялся копать ручей. Но надолго его энтузиазма не хватило, и к зимним холодам новое русло было прокопано едва ли наполовину.

Зимой, когда копать не было никакой возможности, Анатолю поручили заготавливать дрова и драть лыко для лаптей. Сами лапти плести у него не получалось, а сделанный им экземпляр годился разве только для него самого, в назидание и увеличение смирения, как сказал Паисий.

Несмотря на первую неудачную попытку выбраться на денёк другой к людям, Анатоль не расстался с этой идеей окончательно. Иногда он, стыдясь своей слабости, гнал подобные мысли, вспоминая строгие взгляды старцев, иногда, наоборот, лелеял такие мысли по ночам.

Долгими зимними вечерами, когда усталость буквально сковывала прозябшие от работы на морозе мышцы, Анатоль не раз задавался вопросом, почему бы ему вообще не бросить скит и не вернуться в большой мир под чужим именем. Но, образы строгих старцев, запечатлённые в памяти, каждый раз прерывали ход подобных размышлений. К трём подвижникам, державшим его как бы в неволе Анатоль за лето, проникся такой любовью, что относился словно к отцам родным. Сложно было сказать однозначно, что явилось причиной этого чувства, старцы в целом были строги и даже суровы, говорил он с ними за восемь месяцев не больше нескольких часов в совокупности. Но Анатоль точно знал, что сдержанное внимание к нему отшельников пропитано потрясающей заботой и любовью, которую он не встречал ни в одном из своих прежних знакомых. Поэтому именно страх больше никогда не увидеть старцев каждый раз заставлял отбросить мысли об уходе из скита.

Но жизнь была бы не жизнь, если бы всё было так просто. Лукавая мысль о непродолжительном походе в деревню на поиски приключений продолжала существовать в разуме Анатоля, получая время от времени развитие в предрассветных фантазиях. Если у старцев духовный подвиг являлся необходимостью продиктованной спецификой их существования, для них основная часть жизни уже проходила за пределами реальности и ослабление поста и молитвы просто вырывало их из того благодатного мира, в котором они жили. Для Анатоля мир был пока один по большей части материальный, в скиту его удерживало только чувство добра и любви, исходящее от старцев, которое он больше никогда и нигде не испытывал.

По весне план того, как добраться до деревни, сам пришёл в голову. И выглядел он вкратце так: если есть ручей, то он обязательно куда-то течёт, а в конце впадает в реку, а вдоль реки всегда есть деревни.

Своё маленькое путешествие Анатоль начал в понедельник, после воскресной трапезы, чтобы гнев отцов был помягче. Постарался насколько это было возможно привести себя в порядок: прибрал волосы, подровнял бороду, почистил штаны и рубаху, отправился вдоль ручья вниз по течению. Быстро понял, что с наведением марафета поспешил. Путь оказался не простой, тернистый, но действительно, как и рассчитывал Анатоль, вывел его вёрст через десять к достаточно широкой реке, на изгибе которой вниз по течению дымила печными трубами небольшая деревенька. До неё добрался уже вечером, снова привёл себя в порядок и попросился в крайний двор переночевать. Как по заказу хозяйка оказалась молодой вдовой с двумя ребятишками и за обещание наколоть дров и помочь на дворе, пустила Анатоля переночевать на сеновал.

Нюх не подвёл старого ловеласа, хозяйка гнала недурной самогон и относительно быстро поддалась обольстительной обходительности нового гостя. Через три дня Анатоль едва выбрался от разомлевшей в лучах мужского внимания вдовушки, обещая вернуться, и узнал, что началась война с немцами. На вопрос Анатоля не боится ли Евдокия, так звали хозяйку, принимать у себя гостей, она ответила, что в деревне её считают ведьмой и даже судачить за её спиной боятся.

Возвращаться в скит было страшно, но не вернуться Анатоль тоже не мог. Чувство, похожее на угрызение совести, начало овладевать им на исходе третьего дня, проведённого в объятиях Дуняши. Скит стал для него домом, а старцы вроде как родителями. Анатоль возвращался словно блудный кабель, поджавший хвост, и не мог понять причину мучащих его угрызений совести. Вроде никакие обеты он не давал, присягу не принимал, а совесть грызла так, будто бы он нарушил единственное и главное обещание в своей жизни.

Не поняв причину возникновения мучащих его чувств, в пятницу вечером Анатоль, измученный сложной обратной дорогой и виноватый, боясь случайно встретить кого ни будь из отшельников забился в свою землянку, собираясь выспаться, и надеясь, что его путешествие осталось для всех незамеченным. В субботу он усерднее обычного принялся копать ручей, работал весь день, заметно продвинулся и остался собой доволен. В воскресенье утром встал пораньше и не ленясь пошёл на молитвенное собрание, но старцев в обычном месте не оказалось. Анатоль их подождал, но, когда стало ясно, что никто не придёт, отправился сам на поиски. Землянки старцев были пусты, места для молитвы тоже. В скиту царило запустение. Всё выглядело так, словно здесь по меньшей мере неделю никого не было и только дикие птицы, и мелкие звери искали чем поживиться.

Анатолем овладел страх, смешанный с раскаянием и стыдом. Он не сомневался, что именно его поступок стал причиной общей разрухи, в панике, добравшись до своей землянки, он в первый раз в жизни, стал горячо молиться, надеясь, что Господь вернёт всё обратно, найдёт потерявшихся старцев и исправит его грех. За молитвой Анатоль заснул. Утром, долго не думая и перекусив на ходу, отправился копать ручей. Рыл усердно, но наткнулся на россыпь больших камней, словно старый фундамент, который не получалось никак обойти. Проковырялся с ними почти весь день и мало продвинувшись в своих трудах, вернулся в свою келью. Перекусил тем, что было и в вечерних сумерках уставший виноватый и несчастный пошёл снова искать старцев, но картина была прежней, никого, кроме запустения в скиту, не было. Ещё больше испугавшись, Анатоль вернулся в келью ночью и снова в отчаяние стал молиться. За этим делом он снова заснул. Весь следующий день прошёл примерно так же, как и предыдущий. Каменная кладка поперёк ручья не поддавалась, старцев не было, а печаль Анатоля переросла почти в отчаяние. Но, он не оставлял попыток прорыть русло и на следующий день, также, проведя полночи в молитве, обещал Богу исправиться и больше не грешить, не повторять всего того, что совершал в жизни до этого и плакал как маленький ребёнок. Он не мог себе даже представить, что будет жить в скиту без других отшельников и не мог вообразить, как уходит отсюда, не дорыв ручей, не пройдя тот путь, который перед ним открылся в этом месте. Что будет делать, потеряв людей, которые по неизвестной причине стали ему ближе всех остальных на свете. Вроде как альпинист выбрал горную вершину, подготовил инструменты и снаряжение, собрался в путь, а вершина растаяла в тумане и её больше не найти нигде.