Иван Евдокимов – Колокола (страница 49)

-- Товарищи! Кому оружие? Тут и бабы сделают. В Совете порожнее оружие. Совет вас призывает. Утром начнутся бои, товарищи! Необходимо напряжение...

-- Давай, давай! -- кричала рабочая молодежь и шла в Совет.

-- И тут делай... и там делай, -- ворчал старик -- на солдата с голым а у нас пальцы короткие.

-- Ну, забастовка, ладно... А пошто рукам лазать? У казака рогатина, короткие...

-- Дедко, не подрывай!.. Грозили в других местах члены Совета Народных депутатов.

-- Товарищи! Дружинников мало. Дело начато нешуточное. Зевать некогда. Ворвется в слободу казачье, пощады никому не выпросить. Разбирай оружие!

К утру пошел снег. Распороли ветра пуховые перины облаков, подули ветра, повертелся сначала мелкий, колечками, легкий пушок, долго не садился, пылил, потом свалился комок слежалого, покрупнее, пуха, а потом вывалили перины, тряхнули распоротыми наволоками, и повалило, повалило, потекло... На баррикадах, как на крышах, укладывался чистый усатый снег, укладывался на папахах. Дружинники больше ничего не видели перед собой, не видели и с той стороны ничего. Казалось, не было баррикад, города, земли, а только летел откуда-то и куда-то и зачем-то снег. Снег спутал дороги, улицы, площади. А в путанице на баррикады стали натыкаться мужицкие лошади. Мужики правились по свету на базары, на Толчок, на Грибное Болото, к Казанской и натыкались, тпрукали, вылезали из саней с бранью. На Кобылке сгоряча сами выстрелили ружья: свалилась лошадь, подстрелили мужика. Вылезли за баррикады и осветили фонарем. Мужик ворочал большими плачущими глазами и стонал, хватаясь за грудки:

-- Ой, ребята! Ой, ребята!

Два дружинника виновато понесли его на брезенте, стянутом с воза, в Совет. Казалось, сами они уныло и безнадежно стонали с мужиком вместе, и вся мужичья боль, отчаяние, укор были своими. Дружинники не донесли мужика до Совета. Мужик вдруг зачмокал губами, кровь выперла через пальцы густым суслом, глаза моргнули и встали... Остановились и дружинники.

-- А! А! -- горько махнул один рукой.

-- Куда его теперь?

-- Куда, куда? В снег -- и крышка. Будешь долго думать -- все равно не воскресишь. Ну, всыпался -- и ничего тут сделать нельзя.

-- И мы тоже!

-- Мы же... мы же не хотели... Э-эх! Жалко мне его!.. И себя... жалко!

-- А в снег не годится: снесем в Совет. , Пускай там возятся с ним. От нечего делать поп отпоет заупокойную обедню.

Дружинники понесли мужика дальше. В Совете рабочих депутатов оглядели его, товарищ Иван потрогал голову, обстригли крючки на шубенке, развернули полы, расстегнули пиджак, разорвали рубаху, на груди, недалеко от сердца -- будто вырос третий сосок, -- чернел тупой сгусток крови.

-- Неси на улицу: помер, -- сказал дежурный. -- Покойников еще будет довольно. Клади у сарая там. Вместе со своими зароем. Холодно на дворе: день, другой не протухнет.

Шутили с мужиками дружинники у других баррикад:

-- Министров выбиваем!..

Мужики испуганно оглядывались и тихонько, подумав, говорили:

-- Дело это хорошее... Так... так...

Они держали лошадей за подузды, несмело осаживали, Не знали, что делать, что говорить.

-- Сига-а-й к нам, что ли! -- звали дружинники. Мужики молчали и уныло глядели под ноги.

- -- Ну, отъезжай, отъезжай! Заворачивай оглобли, некогда нам. Провороним настоящую дичь. И тебе худо будет.

Дружинники толкали мужиков дулами. И мужики робко, дрожа, спрашивали:

-- А я поеду, значит? Можно, братцы? Отпустите Христа ради!

-- Гони! -- кричали дружинники. -- Спятил ты, деревня? Сказано, министров выбиваем... самодержавие... а не мужиков...

Мужики дергали лошадей вбок, кидались в метель... И было слышно, как хлестала, торопилась испуганная ременница. А у одной баррикады мужик отогнал лошадь в метель и заорал:

-- Эх, прохвосты! Лентяи! Ни дна бы вам ни покрышки!

Старый дружинник громыхнул ему вслед, в слепую метель, дорогую и пустую пулю.

Снег пошел, сбил работы, наскоро заканчивали и разбредались по домам. Скоро остались на улицах одни дружанники.

Центральные бульварные баррикады защищали мастерские. Аннушка была в полушубке, в папахе. Дера жала она маленький маузер маленькими вцепившимися руками. И еще были две бабы: Олюнька и Фекла Пегая. У Феклы Пегой живот выпирал большой сахарной головой. И Кубышкин смеялся:

-- И от какого такого дела у тебя опухоль, Феклушка?

-- Ветром надуло, ветром надуло, Силантий Матвеевич, -- отвечала Фекла Пегая. -- Тебя и на столько не хватит.

-- Знатье бы, знатье бы! -- шелушил щеки старый Кубышкин.

Фекла Пегая тыкала беременным животом Анса Кениня и шепталась с ним. Он говорил вполголоса:

-- Не место тебе здесь, Фекла. И от ребят мне неловко. Уходи ты!

-- Где ты, тут мне и место. Не уйду. В брюхе у меня тоже дружинник сидит. Больше народу...

И Фекла Пегая осталась. Был у Олюньки с Сережкой медовый месяц, сладкий, бессонный, синие кольца он кинул в глаза, Олюнька нацепила на рукав красный крест и сидела строго, неподвижно за Сережкиной спиной.

Егор наклонился к лицу Аннушки из метели.

-- Снежит, Аннушка, снежит! Как бы где не прокрались солдаты! Ты не замерзла? Поди погрейся!

Егор бережно смахнул с груди, с плеч ее влажный, как белый бараний жир, пласт снега. А Кубышкин не унимался, привязывался к Фекле Пегой:

-- Тебе родить надо, а ты на дворе морозишься! Не убежит тут, кроме как на небо, твой Богдан Хмельницкий!

-- Отвяжись от меня, старик! -- сердилась Фекла, -- Баба, ты знаешь, на сносях сама себе не хозяйка. Накрою тебя сарафаном... заплачешь...

Кубышкин подумал, посмеялся себе под нос:

-- Разродисся ты тут не ко времени. С царем надо за воротки, а тебе перегрызай пуповину!

Фекла Пегая обняла сзади старого Кубышкина и ласково напорошила в лицо ему снега.

-- Не вводи в грех, не вводи в грех!

-- Нет, право, Феклушка, ты бы гору-то за угол, за угол на постельку!

Метель расходилась. Дружинники не видели друг друга, только что-то черное, серое копошилось рядом. Егор перекликался с Туликовым:

-- Дружище, не занесло?

-- Не-е-т! Видать маковку.

-- Тулинов! До времен-то каких дожили! А?

-- Да-а! Только бы на земле удержаться!

-- Прокарабкаемся! У меня в левом глазу чешется.

-- А у меня в правом,

-- Оба врут.

Метель наметала снег лопатами. Дружинники утаптывали его. И хотя снег вил, крутил в непроглядной вышине спереди, сзади, но было уже светло. Кто-то сильнее метели распоряжался светом и тьмой -- и утро пришло. И как-то вдруг сразу весь снег свалился, проглянули дома, улицы, облака. Облака будто сжали белые зубы. А дома были одеты в беличьи меха, а на улицах растянули пышные шкуры белых медведей. И никто не ходил по ним до полдня.

Войска пошли в наступление в полдень. Обложили они с бульваров Зеленый Луг, Числиху, Ехаловы Кузнецы. Войска лили на баррикады трескучий горох пуль. Дружинники не отвечали. Войска не подходили близко -- и стрельба была напрасна. Шарахнулись вдоль бульваров шрапнельные метлы, одна, другая, третья. Дружинники лежали на земле -- и не отвечали. Тогда войска, нагибаясь, лениво и вяло начали подходить к баррикадам. Их встретили редким, на выбор, на мишень, огнем маузеров, винтовок, дробовиков... На Зеленом Лугу на ткачей кинулись солдаты в штыки. Ткачи вылезли на конку и, свесив ноги с конки, сидя, куря, деловито метясь, расстреляли два серых клубка шинелей. На Кобылке валились дружинники от невидимого солдатского огня. Где-то щелкало, трещало -- и дружинники падали. Тут выбила баба напротив стекло в зимней раме, протянула руку вверх и закричала:

-- На колокольне! На колокольне!

Дружинники вылезли за баррикаду на бульвар, забрались на деревья -- и оттуда пули зазвонили в колокол. Солдат сняли.

На Зеленом Лугу, на Числихе, в Ехаловых Кузнецах была пустота. Крались по стенам редкие бабы, дети, только за баррикадами, в проходах между ними, стояли, сидели, лежали застывшие сторожко дружинники.

Рабочая слобода отбила все атаки. Стояли на Зеленом Лугу, на Числихе, в Ехаловых Кузнецах, как фабричные трубы, колокольни. Совет рабочих депутатов посадил метких стрелков на колокольнях, и они оттуда выбивали на выбор офицеров, фельдфебелей, унтеров... Были им открыты городские улицы, солдаты, поджидавшие казацкие сотни в запертых дворах.

Навечеру солдаты отошли -- ив городе началась частая-частая ружейная потасовка.

-- Ура! Ура! Ура! -- покатилось за баррикадами. Из города бежали гонцы-рабочие. Подняв руки