Иван Евдокимов – Колокола (страница 36)

-- Мало, да верные! Штобы распорядиться я мог своими семитками.

-- Скоту -- и тому дают одинаковую дачку. Худой хозяин не доглядит за животным -- брюхо и подведет у скота...

-- Товарищи, -- шевеля листок в руках, заканчивал Иван, -- организация завтра отпечатает эти требования и распространит.

Чарыма медленно и лениво переодевалась. Обозначались смутными пролежнями берега, а на них черными кучками, кочками осоки, камыши. Ветер начал поддувать от Николы Мокрого. Он шатался, не находя дороги, подгонял ежиком зыбь, подхлестывал на пути островок и будто относил его со своего места.

-- Пора, ребята, по домам, -- вдруг сказал Клё-нин. -- Как бы на полицию не наткнуться. Она шнырить...

Егор, Тулинов, Сережка, Кубышкин переглянулись. А Сережка подошел сразу к нему и тихонько сказал:

-- Ты погоди: дело есть. Наши поедут последние.

Клёнин присел на хромоножке и ничего не ответил.

Лодки отталкивал от берега Ане Кенинь. Чарыма катилась к городу. В корму, в спину дул попутный ветер. Три низко осевших восьмерика быстро уходили, правя к берегу. На виду подрастал водяной бобрик, и скоро лодки, казалось, вывернулись из-под людей, люди сидели на воде, их несло, топя и окидывая брызгами. Ранний предутренний туман начал вылезать со дна. С неба заскользили бледные кисеи, они наматывались одна на другую. Над выцветавшими мельканиями ткацкой фабрики с маломерками будто пошел снег и закрыл их, запорошил хлопьями.

-- Ну, какое еще, ребята, дело? Пора спать! -- лениво зевая, сказал Кленин. -- Фуксом я попал сюда.

Тогда на шею легла ему тяжелая, упругая, как гибкий очеп, рука Анса Кениня.

-- Понял теперь? -- крикнул, плюясь слюной, Тулинов.

Клёнин пожижел и побелел, как туман, обволокавший остров.

-- Провокатор! -- загремел Егор. -- Предатель!

Старый Кубышкин наклонился к земле, выбрал с острым мысом камень, забормотал, дрожа бородкой и' Головой и просовываясь к Клёнину:

-- Дайте, дайте мне, старику, первому размозжить ему голову!

Кубышкина обнял Сережка.

-- Погоди, дедко, успеешь... Дай допросить.

-- Я... я... нет, -- не глядя ни на кого, трудно выговорил Клёнин. -- На меня наплели!..

Потом он быстро приподнялся на хромоножке, выпрямился и закричал дико, отчаянно:

-- Давай очную ставку! Кто, кто, кто сказал? Чарыма плеснулась, захлестнула крик, он улетел к пустым берегам, в осоки, в луговины, перекликнулся там и стих...

Сережка засмеялся. Ане Кенинь сжал зубы.

Егор допрашивал:

-- За сколько ты нас продавал? С какого ты времени? ни торговлишку открыл?

-- Ты... ты не ходил в жандармское? -- рыдая, спрашивал Тулинов.

Старый Кубышкин визжал:

-- Ты... ты не говорил на Кукушкина?.. Не он, не он! Иуда, а ты!

Ане Кенинь тряс Клёнина за шиворот. Голова его моталась на жилистой шее, и ножка, уставая стоять, приседала.

Спокойно и резко говорил Егор:

-- Не отпирайся! Аннушка тебя видела у жандармского. Мы не поверили. Выследили тебя. Я тебя выследил... И Сережка. Сегодня ты донес бы о забастовке?

Клёнин молчал. Со всех сторон вцепились в него руки.

-- Сволочь, говори! -- заревел над ухом Ане Кенинь.

Клёнин моргнул глазами... Глаза шмыгнули на Чарыму. Все было бело вокруг, непроницаемо, узко. Клёнин жалобно и злобно выбросил, как камень в воду, отчаянный вопль:

-- Спасите! Спасите!

Сережка схватил его за горло, давнул и перервал крик. Ане Кенинь тяжело ударил сверху по темени. Клёнин охнул и прикусил язык. На губах выдавалась красная пена.

-- Завязывай его, завязывай! -- визгнул старый Кубышкин. -- Пора, пора ему помирать!

Ане Кенинь зажал Клёнину рот рукой. Тулинов и Егор вывернули ему руки назад. Сережка торопливо полез в карман, вытянул тонкую бечевку и скрутил руки.

Клёнина столкнули на камни, прижали... Сережка скручивал бечевой ноги. Он будто перестал понимать, думать. Он только лежал на земле, а над ним толклись какие-то посторонние ему люди, связывали ноги, совали ему в карманы пиджака, брюк, за пазуху камни. Клёнин вздрагивал от холодных, коловших тело камней, но свыкался, шевелился, укладывая движением удобнее камни на груди, на боках...

Клёнин слушал, различал голоса Сережки, Егора, Тулинова. Ныл во рту прикушенный язык, дергало под коленком на хромоножке, а глаза глядели будто отпотевшими, ничего не видевшими осколками зеркала.

-- Надо отвезти поглубже...

-- Спустим ногами...

-- Пузырь ему нальет, он стояком на слежку и встанет на дне...

-- Не накрыли бы, ребята, нас на берегу?

-- Знает полиция, али не знает про собрание на острове?

Тут Клёнин заморгал-заморгал глазами и, будто его спрашивали, спокойно сказал:

-- Знает.

Вязавшие руки остановились. Но Егор засмеялся.

-- Откуда она знает? Я его позвал на заводе вчера, а места не сказал. Сережка за квартирой следил. Клёнин сидел дома. Сережка за ним зашел и привел.

Клёнин вздрогнул. Он прищурился на Егора насмешливыми глазами, но от каждого слова Егора глаза умирали и круглели ужасом.

Сережка весело шутил:

-- Ничего у тебя не выходит, Клёнин! Облапошили мы тебя... Долго ты не давался. По случаю пришелся. Веревочку сам на себя нес. Мы с Егором по шпионской части тоже доки. Большая докука будет жандармам.

Клёнин сморщился. Из глаз выкатились слезы. Тулинов начал хлопотать.

-- Пора, ребята! Больно долго возимся с прохвостом... Себе дороже. Бери, Ане, за голову, а я за ноги... Сережка, ты главный камень у ног поддерживай на весу!

Клёнина подняли. Середнюю часть тела сразу оттянуло мешком, камни тупо врезались в тело.

Клёнин перемог боль от камней, завыл и забормотал:

-- Товарищи! Ребята! Братцы! Не буду... Не буду! Заслужу!... Убью самого... главного жандарма... губернатора... ;царя... Пожалейте бабу мою!.. Одна останется!.. Девочку... сироту... пожалейте!..

Кубышкин крякнул, топнул с плачем ногой, схватил за руки Тулинова и остановил:

-- Ребята, ладно ли делаем? Побить бы... да клятву?."

Клёнин зарыдал, извиваясь плетью:

-- Силантий Матвеевич! Силантий Матвеевич! Тулинов толкнул Кубышкина плечом. Егор навел на него упрямые угрожающие глаза; Старик опомнился и негодующе вскрикнул:

-- Какой я тебе Силантий Матвеевич, душегуб? Не пачкай меня своим величанием!

Клёнина понесли. Он забился, завертелся, размахиваясь телом, накренял лодку... На живот сел ему Сережка и крепко ухватился за борта.

На берегу остались Егор и Кубышкин. Лодка скользнула в туман. В тумане заскрипели уключины, гнусил, стихая, нос Клёнина, колотились в борт волны... А потом уключины перестали скрипеть, в лодке завозились, застучало гулкое дерево под сапогами... А потом тяжело хлюпнуло...

Кубышкин выждал, будто видя в белом снегу тумана, как укладывалась открывшая пасть волна и как мелкие торопливые пузыри лопались на волнах. Дрожащими губами Кубышкин сказал курившему Егору:

-- Спустили!