Иван Евдокимов – Колокола (страница 26)
Мимо чулана прокачался красный кулак факела и проскочила нагнувшаяся к полу медная каска пожарного. И Берта, задыхаясь, выкинув просящие руки в темноту, полувидя, полуслыша, шла за факелом. Ее подхватили какие-то руки и поволокли... И тогда, заблудившийся в дыму, закричал Бобров в люке и заколотил в пол головой, руками, голосом...
Берта тянула жадно и долго ночной воздух на улице, выдыхала черную гарь покоробленным синим ртом и не могла выговорить метавшихся в глазах слов. Красные валы пожара перекатывались в комнатах генеральши Наседкиной, хлынули вниз, пролились по стенам -- и тогда Моею оттолкнули от дверей магазина городовые. Берта вспомнила, заплакала и закричала жалобно и горько:
-- Мамочка! Это я... это я погубила!
Эсфирь Марковна сурово сказала:
-- Вое хостэ гемахт, Берточка!
Глава девятая
Глеб Иванович швырнул на пол медный колокольчик и, как шар, закатался по кабинету в вечерние часы того нежданного июля, когда сгорел дом генеральши Наседкиной. Ночью Глеб Иванович со свечой протрусил в комнату Алеши, где все стояло на тех же местах, где расставил сын, и где все каждый день обтиралось от пыли и ожидало его возвращения. Глеб Иванович сел за стол, сердито осмотрел потолок, стены, раскрытый пустой книжный шкаф, покривился на резавший огонь свечи -- и вдруг положил голову на стол. Халат на спине сморщился. А под халатом будто запищал придавленный дверями щенок.
Глеб Иванович загонял рысаков... И все ездил, ездил... Дожарило, допекло августовское солнце, солнце фиолетовое, густое, обжигающее кожу, как глину, горячими устами. Прохрусталил замерзающий на камню сентябрь. И октябрь затрясся дождяными паводками над мокрыми улицами.
Тут только Глеба Ивановича допустили в тюрьму.
Алешу вывели в тюремную контору. Глеб Иванович поцеловал его долгим тяжелым поцелуем -- и отвернулся. Он рылся долго в кармане, отыскивая платок. Потом неловко махнул платком на глаза, засморкался, закашлялся, пискнул.
Сын спокойно и холодно глядел ему в глаза. Глядел и Глеб Иванович. Наконец он тихо что-то сказал, вздыхая и задыхаясь. В конторе ходил по ту сторону решетки надзиратель, крепко ступая на черный каменный пол. Он пытался не глядеть, но привычные глаза видели и злились и скучали.
-- Ты что сказал? -- спросил Алеша. Глеб Иванович тогда заговорил.
-- Насилу упросил. Добивался три месяца. Сын резко ответил:
-- И не надо было просить. Зачем?
Глеб Иванович испугался. Надзиратель покряхтел, шаркнул ногой, но ничего не сказал. Растерянно помолчав и потерев лысину, спросил Глеб Иванович:
-- Ты получил посылки? Сын зевнул.
-- Да, спасибо.
-- Тебе достаточно?
-- Вполне, но ты мне больше не посылай. Я не съедаю. А товарищам эти крокодилы тут не позволяют передавать. Мне стыдно обжираться, когда моих товарищей кормят помоями.
-- Тише, тише, -- зашептал Глеб Иванович. Надзиратель остановился за решеткой и предупреждающе выкрикнул:
-- Говорить можно только открыто.
Опять наступило молчание, неудобное и стеснительное. Сын устало скользнул взглядом по выщербленному, захоженному арестантскими ногами черному полу и удивленно уставился на молчавшего отца.
-- Да... так... вот, -- заторопился Глеб Иванович, -- морозы нынче стоят большие. Зима лютеющая... В затонах вымерзает рыба.
Сын жалко и грустно улыбнулся и полузакрыл глаза. Помолчали.
-- А тебе не холодно? -- спросил Глеб Иванович и смешался.
Сын озлобленно и хрипло прошипел:
-- Поморозня в камере. Как тараканов вымораживают. Начальник тюрьмы преумножает свои доходы: ворует дрова.
Надзиратель открыл дверь за решетку.
-- Срок кончился.
Он вызвал из соседней комнаты другого надзирателя и молча указал ему на Алешу. Глеб Иванович засуетился, обнял сына, прижался к нему, держал его и бормотал:
-- Я приеду... приеду... Теперь можно...
Глеб Иванович раз в неделю гнал рысака к тюрьме. До того он туго набивал бумажник кредитками, развозил кредитки в разные места -- в канцелярии, на квартиры, в богадельни. Свиданья удлинились. Соглядатаи не ходили за решеткой.
-- Алексей! -- грустно говорил Глеб Иванович, -- ты что же? Как ты думаешь быть?
Сын охотно и равнодушно отвечал:
-- Сибирь, папа, Сибирь...
-- Я хлопочу... Ничего не выходит. С поличным... Глеб Иванович возмущенно и повышая голос твердил:
-- Это она, она... Алексей, Алексей, как ты мог пойти на такое дело?
Сын задумывался над чем-то непонятным и чужим Глебу Ивановичу, теребил бородку и усмехался.
На масленой Глеб Иванович приехал в тюрьму веселый и радостный. Он оскалил золотые зубы, погладил сына по спине и выкрикнул:
-- Ну! Устроилось! Трудно было, а добился. И не без слез...
Алеша недоумевающе стоял перед отцом.
-- Да... девчонку, девчонку, Муську перевез к себе! Живет в твоей комнате. Мать долго не соглашалась. Умолил.
Глеб Иванович сиял.
-- Что ты говоришь! Ты был у Лии?
-- Эге! Сколько раз. Мы с ней ничего -- сошлись. Отцу и матери по заслугам, а для чего ребенку чахнуть в тюрьме при живом дедушке? Девчонка наша... Наша, синеглазая... И родимое пятнышко на шейке. У бабушки на этом месте тоже было родимое пятно. Скоро Муську к матери и к тебе буду возить на свиданья.
Сын заволновался.
-- Скажи, скажи, как Лия? Глеб Иванович наморщился.
-- Что ей делается? Она знала, что затевала. Ты... мы с ней и по-родному... не говори ты со мной об ней! Сердце у меня неохочее на нее... Девчонка -- это другое! Я ее будто взаймы давал, в рост...
Алеша засмеялся.
-- А знаешь, папа, я ведь только в тюрьме узнал о типографии. Лия мне никогда, ни одним словом не проговорилась.
Глеб Иванович пораженно протянул руки перед собой.
-- И ты... и ты... смеешься?
-- А что? Ты подумай, папа, какой характер. Самому близкому человеку не сказала!
Глеб Иванович жалостливо покачал головой. Сын торжественно шептал отцу:
-- Папа, такие люди не-по-бе-ди-мы! И Глеб Иванович тогда крикнул:
-- Ты слепой крот!
Крикнул Глеб Иванович, как кричал в своем кабинете, и тоскливо умолк, принизился на стуле, извинительно развел руками выглянувшему испуганному надзирателю и пофыркал носом.
Как потеплело и заголубело жаворочное небо весны, Глеб Иванович начал привозить Мусю. Девочка кричала и взвизгивала под сводчатыми потолками, лепетала на коленях у Алеши, дыбала, теребила за бородку, запуская в нее белый мягкий кулачок. Глеб Иванович, растопырив руки, открыв рот, стоял около сына и не сводил с девочки раскрытых восторгом влажных глаз.
-- Не урони! Не урони! -- шептал он в тревоге. Лия прижимала к груди Мусю и мешала ей лепетать.
Глеб Иванович терпеливо тогда стоял в сторонке, переступал с ноги на ногу, скучал, поглядывал на часы. Когда наступал срок, он жадно хватал Мусю и уносил ее, плачущую и тянувшуюся к Лие.
В мае Глеб Иванович привез защитника.
-- Ты это напрасно, папа, -- невесело сказал сын. -- Дело наше ясное.
Глеб Иванович рассердился.
-- Ясное! Ясное! Покойник есть покойник, а плакальщиков на похороны нанимают! А для чего?
-- Разве так, -- грустно покоробился Алеша. -- Форму хочешь соблюсти?