Иван Чигринов – Плач перепелки. Оправдание крови (страница 90)

Отправляясь в путь по большаку, веремейковцы завтракали обычно в Ключе — возле небольшого прозрачного ручья, который стекал вниз с высокого берега старого речища Беседи. Дело в том, что за Ключом этим большак разветвлялся — на Колодливо и на Белынковичи — и пешеходы норовили передохнуть перед тем, как окончательно определить себе дальнейшую дорогу.

В Колодлизе издавна через Беседь ходил паром. В Белынковичах, наоборот, действовал мост, пожалуй, единственный на всей реке, если брать ее от истока до среднего течения. Даже не один, а два, потому что дальше висел над водой и железнодорожный мост. Однако по нему не только не ездили, кроме, конечно, как на поезде, а и не ходили, потому что сильно охранялся. Во всяком случае, и пешеходы, и возы, и машины, чтобы попасть на другую сторону, должны были или переправиться через Беседь на колодливском пароме, или перейти либо переехать по белынковичскому мосту, особенно если надобилось что в верховьях реки, на старый тракт.

Так вот…

В начале дороги вела баб Жмейдова невестка, которая почему-то боялась, что за Ключом спутницы ее передумают да пойдут на Крутогорье, а не с нею — прибеседскими деревнями.

Пока держались сумерки и не прояснилось небо на востоке, мало что видно было на далеких и близких холмах. Но вскоре по правую сторону взгляду открылось Курганье — около полусотни древних курганов. Правда, курганы эти ни в какое сравнение не шли с теми, что высились за Белой Глиной, однако и они появились здесь, без сомнения, очень давно, может, десятки тысяч лет назад. Тем не менее в Веремейках Курганье (как выдающаяся местность, связывалось не с мустьеркой эпохой. Оно славилось больше как «страшное место»: будто бы раньше чуть не за всяким, кто шел мимо него ночью, катился оттуда живой клубок синего огня; будто бы человек, за которым следовал огонь, либо помирал вскорости, либо попадал в беду; в конце концов, веремейковцы могли привести немало примеров, после которых нетрудно поверить не только в заурядную мистику, но и в самую отъявленную чертовщину.

Конечно, много и попусту болтали. Но все-таки люди сходились на том, что блуждает по Курганью неприкаянная душа, караулит на дороге живых своих сестер: мол, если даже и не сумеет заманить к себе в сети, так уж накличет беду.

Но вот в ту войну в Веремейки приехал первый учитель, беженец из Виленской губернии. Верней, не сам приехал, в деревню привез его из Климовичей староста Игнат Кожанов. До тех пор веремейковцы детей своих учили то в Бабиновичах, то в Мошевой — там были школы первой ступени. Понятно, что веремейковские мужики обрадовались случаю, мол, свой учитель в деревне — это кой-чего стоит, благо совсем недорого обходится: еще в уездном городе староста договорился, что крестьяне будут кормить его подворно. Вещичек у учителя с собой не было, зато веремейковцы шибко удивились, когда в Федосовой хате (а староста поставил его на квартиру к своему женатому и отделенному сыну) он открыл сундук, набитый под самую горбатую крышку разными книгами. Сперва учитель жил, как и поселил его староста, у Федоса Кожанова. Однако вскоре хозяин начал возражать — не хотел, чтобы дом превратили в общественную школу, только и успевай затворять за огольцами дверь. Тогда учитель начал собирать веремейковских ребятишек, где столовался: сегодня у Халимона, завтра у, Тришки, а послезавтра у старосты, и так по всей главной улице, потом заворачивал в Подлипки, пока не доходила очередь до последнего двора. Учитель-то и стал жертвой «страшного места». И, кажется, последней. По крайней мере, так считали в Веремейках. Поговаривали, что он сам был виноват: вздумал ковыряться с лопатой на Кургане, может, золото искал. Чем конкретно поплатился учитель за свой безрассудный поступок, веремейковцы не знали, его вскоре вызвали из деревни в уездный город. В Веремейки он не вернулся. Но, пожалуй, с того времени перестали, ходить слухи о разных ужасах на большаке против Курганья, не иначе — огненный клубок покатился куда-то за учителем, чтобы отомстить ему за потревоженное. заповедное место. Постепенно людская молва о привидениях да неприкаянных душах утихла. Но не настолько, чтобы веремейковцы, проезжая или проходя мимо Курганья ночью, не побаивались.

И сегодня солдаткам стало не по себе, когда в сумраке наступающего утра они углядели между кряжистыми соснами курганы. Никто из них, как стали подходить к Курганью, не сказал ни слова. Молчали, будто уговорились, будто взаправду боялись потревожить нечистую силу.

Большак здесь круто поворачивал, словно переламывался, а после широко охватывал с левого бока Курганье. От этого поворота начинались большие пески. Пожалуй, уже до самой Беседи не встречалось более глубоких на всем большаке. Поэтому по обочинам здесь, за посадками;, были наезжены еще две дороги, только колесные. Они и выручали лошадей, ведь человеку ничего не стоило свернуть, чтобы напрасно не вязнуть.

Пока женщины торопились в молчании обойти Курганье, на маковках далеких и близких деревьев задрожал, будто нагретый, воздух, утренний румянец разлился вокруг солнечными лучами.

Пробуждалось поредевшее к этой поре птичье царство.

Теперь уж могли не сдерживать себя и женщины.

— А правда ли это, — спросила Анюта Жмейдова, — что баба одна из Гончи взяла себе примака из лагеря?

— А как же, взяла, — охотно подтвердила Дуня Крокопкина, которая перед тем, как пойти в Яшницу, несколько дней собирала подобные слухи.

— Что она, вдова была или как?

— Про это я не спрашивала. Говорят, привела да привела.

— Может, вдова, дак…

— Вот и ты бы шла до конца с нами, в Яшницу. Ничего не случится с твоей матерью в том Тростине. Ну, захворала, дак надо ли еще из такой дали дочку звать?

— Нет, матку не могу бросить! — возразила Анюта.

— Это когда же было, что она заболела? Кажись, не в том. ли месяце?

— Пускай себе. Но проведать матку надо. Они, старики, долго хворают. Им бы только лежать.

— Если есть за кем.

— Дак нас же у нее двое. Сестра старшая, да я вот… — Ну и пускай бы сестра присматривала.

— И у меня сердце тоже-пена месте. Как услышала, что матка-захворала, и угрызаюсь с того времени.

— Как хочешь, — перестала — наконец уговаривать Анюту Дуня Прокрпкина, но прибавила явно нарочно: — А то-вдовам тоже надо, чтобы кто-то им пожню косил. Недаром же поют — на вдовьем поле собрались работнички: медведь корягой пашет, а волк боронит…

— Ну, — ее пожню дак еще и Жмейда старый покосит. А вот наши кто косить будет?.. — с некоторой неприязнью сказала Фрося Фадеева, жена того самого Миколы Рацеева, что когда-то погнал в Орловскую область колхозных, коров, да таки не вернулся в деревню.

— Не такой уж он косец, как вам кажется! — сказала на это Анюта.

Тогда заговорили остальные. Но так, будто втихомолку откусывая. — по кусочку от греховного яблока.

— Да ты не очень-то жалей его, — начала Гэля Шараховская, — своего Жмейду. В ихнем роду мало кому одной жены хватало на вею жизнь. Это твой Лексей чего-то рано помер.

Но Анюта решила до конца защищать мужнин род, несмотря на то что жила с мужем мало.

— Кто это у них такой женатый-переженатый был? — вспылила она.

— Будто- Не знаешь?

— А — и не знаю!

— Дак поспрашивай вот у баб. Они скажут.

— Дак говори уж сама, открой глаза, раз начала.

— И скажу.

Но Шараховской не пришлось просвещать. Анюту Жмейдову, которая, кстати, не хуже остальных знала, что собиралась сказать Гэля. Ке опередила Варка Касперукова, маленькая фигурка которой метнулась на голоса с. другой обочины.

— Дак вон хоть бы и дядька покойного мужа твоего, Ладимир. Не успел, на кладбище одну отнести, как в Гончу: за другой поехал, — бросила ©на презрительно, словно Анюта в самом деле была виновата в этом. — А назавтра даже хвалиться стал, мол, поживу теперя с молодой дак поживу! А то и вкуса того, женатого, не знал до сих пор.

— Вот чего — захотел, старый пень.! — прыснула от неожиданности РозаСамусева. — Уж, почитай, помирает, а наливку глотает.

— Где там! — .состроила гримасу Варка Касперукова. — Ладимир тот ног под собой не чует от радости.

— Ат, Ладимир вам, вижу, свет застит, — недовольно дернула плечами молодая вдова, но уже без прежнего запала, — Если крепкий да сильный, дак что ему делается? Свекор вон мой…

— А на что твоему свекру еще одна, коли вдовая невестка в доме? Думаешь, люди не слышат и не видят? Ты вот теперь идешь матку проведать. А почему совсем к ней не уйдешь? Что тебя в Веремейках, дети держат? Дак нема их у тебя, детей. А может, деревня наша очень понравилась? Дак проверим вот, поглядим, хуже ли твое Тростино наших Веремеек.

— Ах, вон ты про что? — удивленно вскинула глаза на Варку Касперукову Анюта, но не успела возмутиться. Из движущейся толпы выбилась в первый ряд Палага Хохлова, старше годами, чем остальные солдатки, которая тоже шла в Яшницу вызволять из лагеря своего Ивана.

— Во, недаром говорят, — сказала она, — уши завянут у того, кто послушает бабью болтовню. Что это вы сегодня, будто сдурели? Ай говорить больше не о чем?

— Дак голодной куме… — обрадовалась было этой защите Анюта Жмейдова.

Но Палага продолжала совестить своих попутчиц, не прислушиваясь к голосу Анюты.

— Идете ведь на доброе дело, так и идите. А то бог знает что можно подумать… Смеху-то! Нашли кому завидовать. Накинулись на бедную вдову!