Мне жаль всех тех, кто через таковые испытания не проходил (берёгся от них), уроков не выучил, и вообще ничего о жизни не узнал.
Без веры в Бога, Витя милый, я никогда бы не вернулась домой.
Веру и Церковь нашу (глубоко патриотичную, между прочим!) следовало бы оберегать и охранять, укреплять и развивать, а не наоборот… Я должна была Вам сказать об этом, иначе Вам не понять, почему я вернулась – раскаявшись – и почему меня простили. Обнимаю Вас и супругу.
Ваша Светлана».
«29/VIII.85.
Милый Витенька!
Мы вернулись домой из долгого путешествия к морю (от Кобулети до Гагр) и я очень обрадовалась, найдя Вашу открыточку. Ради Бога, голубчик, – не сердитесь на меня за мой скверный характер – он стал ещё сквернее под старость лет! Я постоянно всем говорю не то, что следует, всех обижаю без надобности, и моя Оля очень на меня за это сердится. У неё дар лёгкого, приятного общения с людьми всех возрастов, всех социальных сфер и всех языков: она уже лопочет по-русски и лепечет по-грузински (поразительные способности к ин. языкам!) Оля бы Вам очень понравилась. Она хорошенькая (чёрные глаза, русые волосы), длинноногая, и очень приветливая. Все её обожают и она легко заводит себе друзей – мальчиков и девочек. Я же стремлюсь, наоборот, к уединению и искать новых друзей как-то не хочется.
Но мне так приятно и радостно, когда получаю весточки от старых друзей (как Вы и Ваня), из Москвы, из Ленинграда! Этим я очень согреваюсь. Ведь с Осей и Катей у меня полный разрыв – поверить невозможно!..
Я думаю, что они “пали жертвой” пропаганды, твердившей много лет, что я “поехала за хорошей жизнью”, что “стала миллионершей” и т. п. чушь. Они думают, что они, мол, тут “страдают” из-за меня, а вот, мол, она там “роскошно жила”, а главное – была “вполне счастлива” без них! Всё это ложь, всё это совсем не так. Просто не было никакой надежды, – и никакой практической возможности, – выбраться оттуда раньше, чем через 18 лет. Ведь Витя, дорогой, ни один человек из наших не попробовал за всё это время хотя бы намекнуть мне, что я могла вернуться. Наоборот, – всё говорило о том, что возвращение абсолютно невозможно. А когда я, собрав все силы, пошла, наконец, в Лондоне в наше посольство (в сентябре 1984 г.), то там все УПАЛИ – так как моё появление было никем не предусмотренным, невероятным событием…
Ося писал нежные письма, вроде бы он ждал меня. Катя не написала никогда ни строчки. А когда я появилась – они, по-видимому, были в шоке. Значит, – не рады, не ждали, и я им абсолютно не нужна по сути дела. Ну, и что же! Зато вот Оле я нужна. Я вполне счастлива и так.
Насчёт приехать в Москву, Витенька, я не знаю. Надо, чтобы “накопилось” много причин для поездки – возможно, что так и будет, – но когда, я не могу знать сейчас. Непременно Вам тогда позвоню и увидимся. Не сердитесь! У меня ведь о Вас осталась такая хорошая память: это были мои последние хорошие годы… Потом – всё – покатилось. Обнимаю Вас.
Ваша Светлана.
P.S. Фестиваль молодёжи был ужасно скучный – судя по телевидению. Ранние были такими радостными, весёлыми событиями – я помню! И песни были чудные.
P.P.S. Подумала, что следует ещё добавить пару страниц, чтобы Вам была ясна наша жизнь тут.
Оля сейчас начинает свои занятия, она дома готовится экстерном сдать за 8-летку. Это даст ей право поступить в художественное училище им. Николадзе здесь в Тбилиси: она хорошо рисует, и вообще “склонна” к искусствам всех видов и форм… Не знаем ещё будет ли она поступать в училище в июне 86 года или придется ей добавить ещё годик, до июня 87 года, так как всё зависит от того, как скоро сможет она заниматься (читать, рассказывать) на русском или на грузинском языке. Тут в ходу оба, но надо быть в состоянии сдавать экзамены за 8-летку.
Кроме этого Оля занимается музыкой (пианино) и ездит верхом на лошади (ипподром). Последнее к ней перешло, по-видимому, от её дядюшки Василия – помните, мы были у него на даче и его лошадь “заходила” в столовую? Если б моя Оля могла жить так, как ей хочется, то она тоже окружила бы себя собаками, лошадьми и весёлой компанией, – совсем так же как это любил делать Василий.
Как трагично, ужасно он погиб! Ведь эта “медсестра”, кот. находилась возле него последние 2 года (его освободили из тюрьмы в 1961 году), колола ему снотворное, когда он пил водку – чего абсолютно нельзя делать. Она его и загнала в гроб таким путём, а когда он умер (не приходя в сознание в течение неск. дней!), то не было ни вскрытия, ни мед. заключения, – его старшие дети приехали в Казань, где он жил и умер, и не смогли добиться ничего, никаких ответов!.. От него просто “отделались”.
А тот факт, Витя, что к моему отцу не звали врачей в течение более чем 14–16 часов после того, как нашли его лежавшим на полу в бессознательном состоянии – как Вам нравится это?![84] Я ведь и сама многого не знала в 1953 году, мне рассказывали намного позже те, кто уцелел из ближайшего обслуживающего персонала… Ужас! Ужас! От этого всего, голубчик, уедешь не только в Индию, но и вообще к чёрту на рога (что именно и вышло в моём случае). То, что я жива, невредима и в твердой памяти – после всего – говорит просто ведь о Чуде.
Я часто, часто просыпаюсь утром и не верю, что я дома. Я всё ещё не привыкла к тому, что больше уже никуда не надо уезжать (мы ведь без конца ездили с места на место с Олей, как цыгане). Так хорошо поставить на этом точку. Когда-нибудь ещё много Вам расскажу. Я буду в Москве в воскресенье 3-го ноября, и останусь до воскресенья, 20-го ноября.
Позвоню Вам по телефону как только приеду, т. е. 3-го.
Очень хочется повидать Вас, Ваню, Руфу[85], и познакомиться с Вашей супругой.
Надеюсь, найдется один вечерок, – или днём, – как Вам всем лучше.
Ваша Светлана».
«22/Х – 85
Дорогой Витя!
Я Вам только что отправила записочку, с уведомлением о том, что буду в Москве от 3-го до 10-го ноября (включительно), и что прошу Вас заблаговременно найти пару часиков для уютной встречи – с Вами, разумеется, и с Вашей Аней. А тут сегодня пришло Ваше письмо от 15-го октября!
Хотя я уверена, что мы увидимся на сей раз и будем долго, долго разговаривать, всё же я хочу воспользоваться случаем и кое-что сказать в письме. (При этом Вы меня извините, я надеюсь, если я буду повторяться, это на старости лет бывает.) Я так рада, Витя дорогой, что у нас возникла эта переписка. Она возвращает меня к тем дням, когда я сама была несравненно лучше, нежели сейчас. А такой “сдвиг во времени” – к лучшему, к более приятным дням, – всегда очень ободряет. Когда я думаю о том, как ужасно изменился мой Ося – и внешне и внутренне – за эти 18 лет, то я ужасаюсь мысли: а как я сама? Ведь нам трудно видеть себя самих как мы есть. Возвращение же памятью назад, в дни лучшие, – если таковые возможны вообще – как-то укрепляет веру, что “не всё потеряно” из былых хороших качеств. Оборачиваясь назад, отсюда, гуляя мысленно “в благоуханных, цветущих садах памяти”, возможно, что и в действительности делаешься немного лучше. Спасибо Вам за добрые надежды о моих старших детях. Я стараюсь их (надежды) разделять, но это не всегда выходит. Конечно, будущего знать нельзя, м. быть что-то и образуется… Внуков хочется видеть. Недавно я была озадачена (чтобы не сказать: потрясена) обилием “вариантов”, толков и слухов, сопроводивших наш с Олей выезд в Грузию.
а.) Оказывается, никто ничего толком не понял (так как никто ничего не объяснил им), да и до сих пор часто интеллигенция здесь обращается за “разъяснениями” к коротким волнам и всякому радиовещанию “оттуда”. А оттуда им сказали, что меня, оказывается, “правительство СССР переманило, посулив всякую хорошую жизнь”, на что я-де и позарилась. Чушь солёная – никто, ни один человек из СССР со мной не разговаривал с 1967 года, и никто мне ничего не “предлагал”. Сама отправилась в посольство в Лондоне с письмом в руке.
б.) По следующему варианту – уже не зарубежного, а нашего изготовления, – нас с Олей из Москвы, по возвращении “выслали” в Тбилиси, так как “правительство не желало” иметь нас там, под носом, в Москве. Тоже чушь, так как нас буквально завалили всем-всем в Москве, обогрели, обласкали и т. п. и т. д. – и очень желали нас “иметь” именно там!
в.) Третий вариант: нас послали в Грузию как символических провозвестников грядущей “реабилитации” моего отца. Нас “подарили” Грузии, так сказать – как залог того, что это будет. А самая простая реальность заключается в том, что нас не выслали и не послали, а просто я сама так решила, и просила покойного К. Черненко разрешить нам переезд в Грузию на постоянное жительство. Как видно, очень трудно людям предположить, что я сама что-то решаю и прошу, и делаю какие-то шаги: все думают, что кто-то где-то решает за меня “наверху”.
В результате всех этих неясностей в головах люди не знают как себя со мной вести. Это отравляет радость возвращения: ведь невольно ждешь, что все всё понимают и бегут тебе навстречу.
Ну, хватит обо мне.
Как я рада, Витя, что Вы путешествовали в других странах, Италия и т. д. Это так нужно, так абсолютно необходимо, чтобы иметь возможность сопоставить то, что видишь, с тем, что знаешь дома. Ведь русские всегда были путешественниками по Европе и Азии, а возвращаясь наслаждались сладким дымом отечества… Я почему-то часто думаю об А. Вертинском, который когда-то давно считался “контрой”, но вот его потянуло вернуться и здесь, в СССР, оказывается, он был действительно дома! Жизнь учит нас, и учит менять и взгляды и чувства. Мне было так страшно думать, что я вдруг умру в Англии, и меня похоронят не в родной земле!.. Эта мысль не давала мне покою в последние годы, просто жгла огнём.
