Иван Чернышов – Здоровье и дисциплина 2.0 (страница 9)

Тебе – да, а для меня это происходит со стороны, и мне смешно.

– Но я только… меня неправильно поняли, у меня случилась судорога, и я специально ничего…

Фольгин изменился в лице (нет, эти штампы никогда не перестанут меня преследовать!).

– Ты… это само собой у тебя вышло?

– Ну да.

– Надо же! – выпрямился и радостно шлепнул себя по лбу Фольгин. – Да у тебя талант, парень. Тебе надо к нам, в демотиваторы, не хочешь обсудить это? Пошли по домам, а по дороге на остановку обсудим.

Фольгин буквально вытолкал испуганного Мизинцева из квартиры (тот даже не попрощался, едва обуться да куртку напялить успел), и, когда они вышли на улицу, Фольгин одной рукой обнял Мизинцева за плечо, а другой стал размашисто жестикулировать:

– Где ты сейчас работаешь? Какой оклад, salary? Мы живем как люди, я предлагаю тебе – совершенно серьезно – работу. Моя визитка.

Тут он слазил в карман за визиткой, где был написан его мобильный, а также (полужирным шрифтом Comic Sans) набрано скромное

«Фольгин, демотиватор».

Вручив Мизинцеву визитку, Фольгин продолжил жестикулировать:

– Ты, брат, пойми – людям без нас никак. Ты без труда испортил праздник бурдюку, такой талант не должен чахнуть, где ты там чахнешь. Что-то подарил ему, да?

– Книгу, – Мизинцев подумал, что стал жертвой странной шутки.

– Ха-ха, – засмеялся демотиватор. – Wonderful! Beautiful! Нет, не так, с итальянским акцентом: бьютифуль! А я-то кофе для похудания принес. Кстати, где он… черт, там оставил. Вот, кстати, насчет кофе – у нас на работе такой термопот раньше стоял! Не чайник – термопот! Даже бюджетный растворимый кофе, если его правильно залить водой, покажется тебе heavenly drink’ом. Я научу тебя. Нельзя сначала наливать воду, а потом кидать кофе, так ты все испортишь. Нельзя заливать водой из чайника, там продолговатая какая-то, широкая струя воды – она убивает вкус, к тому же, она льется по дуге. Вода в чашку кофе должна небыстро и не очень мощной струей литься строго вертикально, а толщина струи не должна быть толще женского мизинца, как у твоей мисс.

Фольгин убрал руку с плеча, поскольку они пришли на остановку, и дальше это было б уже неуместно.

– Ну? – спросил демотиватор. – Идешь к нам? Как тебя звать хоть?

– Роман, – ответил Мизинцев. – Я не могу сразу решить, мне нужно подумать.

– Понимаю, – кивнул Фольгин. – Ну, визитка у тебя есть, можешь звонить по будням в working time. Но я тебе еще одну вещь скажу. Жменькин, мой начальник отдела, он уже не тот, что раньше, он скоро уйдет, и я встану на его место, а ты – на мое, как мой protégé. Так что и в помощниках бы проходил недолго. Думай, решай.

Фольгин пожал Мизинцеву на прощанье руку и сел в автобус, а Мизинцев решил пойти домой пешком и поразмыслить над этим заманчивым предложением.

7. Мир как разбитое

Мы пригласили Вас в храм, и, поелику Вы здесь, соблюдайте наш церемониал. Вращайте барабан. Что в этом месте службы полагается сказать? Цветы для дам! Только потому, что иначе быть не может. Кто за Вас сегодня болеет? За меня болеет избранный Президент Венесуэлы Николас Мадуро, вон он в третьем ряду. Хорошо, я вижу. Продолжайте отправление обряда. Сектор «приз» на барабане. Я выбираю приз. Я не стану торговаться, я выбираю приз. Нет, не забывайте: Вы в храме, и мы должны с Вами сейчас торговаться. Хотите десять тысяч рублей? Я что-то не понимаю, почему это церемониал, я приходил на игру, играть. Вы меня простите ради Бога, но Вы – дикарь. «Поле чудес» – это таинство, но дикарю всякое таинство кажется игрой, приведи его на причастие, для него и причастие – игра. Посмотрите вокруг. Разве наш барабан, вращать наш барабан – не сакральное действо? Простите, Ваше мукомольное преосвященство, я не хотел оскорблять Вашу веру. Я Вас прощаю, дикарь не знает, что он святотатствует, пока ему не скажут. Я Вас прощаю за Ваше святотатство в храме «Поле чудес». Вы выбираете приз? Да, Ваше преосвященство. Бамм! Вы выиграли удар по голове. Мы поздравляем Вас. Бамм! Вы выиграли удар по голове. Мы поздравляем Вас. Бамм! Вы выиграли удар по голове. Мы поздравляем Вас. Бамм!

Резко перед глазами возник темный кабинет. Опять проспал до темноты. Теперь уж домой лень ехать. А все одно – и дома, и на работе – везде неуютно, везде один, одине-е-е-е-ешенек. Ох, ох-ох, ох-ох. Мда. Приснится же глупость. Храм «Поле чудес», да еще я там святотатствую. Как он сказал? Цветы для дам, только потому, что иначе быть не может… правильно, не может. Как иначе-то – дамы для цветов? Не-е-е-е-ет, такого не бывае-е-е-е-е-е-ет.

Жменькин протер глаза, неуверенной походкой прошел до выключателя, включил свет и вернулся за стол.

Даааа, а голова и прям трещит, будто по ней раза четыре долбанули хорошенько, до-о-о-облестно долбанули. Я становлюсь негоден. У дорогого Леонида Ильича была похожая судьба, да забыл название его таблеток, у него вроде не такие. Неважно. Ничто не важно. Что становлюсь негоден, это стал давно подозревать, когда сверху стали все запрашивать по электронной почте. Сперва с энтузиазмом, а потом опостылело, особенно соцсети, с реальными именами, фотографиями, анкетами. Зачем вам старик Жменькин, зачем вам фотографии старика Жменькина (хотя не такой уж и старик, даже совсем не старик еще). Это ведь не для меня, это то, что должно было наступить после меня, но я это застал, и это как потерпеть поражение, в новом виртуальном мире для меня место уготовлено где-то в углу, на задворках, там твое место. До того дошло, что всех к черту посылаю с их электронной почтой. Если вам что-то от меня надо – звоните на рабочий телефон. Приходите в мой кабинет, и мы с вами поговорим, если я не сплю. Не-е-е-ет, пошлите нам координаты. Пошлите личные дела, отчеты, все по этому треклятому интернету. В наше время Нед Лудд не родится, в наше время интернет ударяет не по работяге Неду Лудду, а по кабинетному хорьку Жменькину. Так и превратился в хорька не так давно, когда понял, как я си-и-и-и-ильно уста-а-а-а-ал.

Жменькин встал из-за стола, снял рубашку, повесил ее на спинку стула, затем разулся, ослабил ремень и лег на пол, положив под голову пару книг со стола.

Что это были за книги? Это был сборник стихов «Едва уловимое» его коллеги из Саранска, забыл фамилию. Жизнь, словно мазь в тюбике, выливается, но не зальется назад, какие-то такие стихи были, да толстая такая книжка на удивление, обычно стишочки такие книжечки маленькие, можно в кармане десять штук уместить, ан нет, написал талмуд целый. Хоть под голову положить можно, хоть на что-то сгодилось. А вторая книга какая? Это «МОЙ КАТАРСИС», прямо на обложке заглавными буквами напечатано, вернее, выдавлено, как бы золотистые буквы заглавные, вдавлены немножко, если на плоскости посмотреть, они вдавлены слегка в обложку. Тоже коллега за свой счет напечатал из Калининграда, очень мутно описал, как он поверил в бога, когда на его глазах машина сбила собаку. И об этом пятьсот страниц. Ну, тоже хорошо под голову подложить. Там им и место. Аллокаламус… аллокамелус… пожалуй, самое подходящее определение для меня. Самый, насколько это возможно, интеллигентный эвфемизм. Э-э-э, не называть же себя прямо – ослом, так это и точнее, это не просто осел, у него одна голова ослиная – как у меня – а тело от верблюда, стало быть, с горбами. У меня не то чтобы именно горб, а, опять же – фи-и-игура-а-а-ально – я всю жизнь горбачусь. Х-х-х-х-ха-а-а-а. Мда. Да если бы это было из области априорного знания, что любая работа калечит, любая, даже любимая-разлюбимая, то не стал бы никогда палец о палец ударять. В итоге я это a posteriori вывел, когда стало поздно. Да ну нет же: я рассчитывал, став одним из первых, я увидел перспективы, горизонты, да, да-даа. Вся моя жизнь – ожидание чего-то хорошего, которое так ничем не увенчивается, понапрасну, в напраслину. Когда учился в первых классах, уже тогда ждал, ждал, ждал, ждал… уроки кончались, я шел к маме на работу, ключи не доверяла мне, я шел к ней на работу, она работала учительницей танцев. Учила детей танцам в таком длинном зале, где вдоль трех стен станки стояли, даже двери в раздевалки были за станками, и ученикам приходилось либо под станком пролезать, либо перепрыгивать его. И окна так же с другой стороны зала – за станками. Весной ученики прыгали прямо в окна (первый этаж) и бежали домой, а я дожидался маму, и мы шли на остановку с Любовью Павловной, музыкантшей. Мама была учительница, а Любовь Павловна ей играла на всем, там и пианино стояло, она – на пианино, а когда народный танец – она и на баяне могла. И там стояли зеркала, много разных зеркал, так что отражения были разные, они распадались, и нельзя было получить одного четкого, нормально в зеркало на себя поглядеть, как ты танцуешь. И эти танцы, уроки эти танцев и начинались поздно, так что я ждал, ждал, ждал, ждал… (Жменькин зевнул.) Прислонюсь к стенке, стою, смотрю, как они танцуют. Потом спина белая была. Я термины эти танцевальные до сих пор помню. Батман, потом жютэ, плие – плие – это приседания, сотэ – сотэ это прыжки. Позиции ног, шестая – это просто так, первая – пятками друг к другу, пятая – это носок одной к пятке другой, это, наверное, больно нетренированному танцору. Мама, она – мама (снова зевнул) часто раздра- жалась на учеников. Орала на них, да. Потом она орать уставала, и, пытаясь говорить с достоинством, цедила: