Иван Быков – Трубадур (страница 12)

– Жуть! – Трубадур передернул плечами, очень ярко представив себе эту картину: маленьких лохматый человек, запустив длинные пальцы меж пластин, разрывает надвое бронированного зверюгу и смотрит на кровавые половинки большими добрыми глазами.

– Если круглый и раздутый – значит, пузырь, – продолжила Люба. – Худой, как кочерга для очага, – значит, жердь. Еще есть прыгуны…

– Прыгают? – догадаться было не трудно.

– Прыгают, – подтвердила Люба. – Только не вверх и не вбок. Прыгают с места на место. Вот он стоит прямо перед тобой, а через миг он уже исчез и не знаешь, где появится.

Трубадур вспомнил, что видел в толпе и этих. Он еще сравнил их с тенями, неведомым ночным ужасом равнины.

– А как вы называете гладких и скользких? – спросил он. – с плоскими головами и широкими пастями?

– Называем пиявками, – сразу поняла Люба, о ком спрашивает Трубадур.

– Похожи, – согласился собеседник. – Трудно поверить, что равнина так изменила людей.

– Может, и равнина, – Люба долго смотрела в пустой стакан, потом плеснула себе еще, а когда Трубадур протянул свой стакан, плеснула и Трубадуру. – А может, и что другое.

– Что же? – Трубадур честно задумался, что же так могло переиначить человеческий облик, кроме Большого Несчастья и его последствий на равнине.

– Чери не обязательно должны были меняться, – после молчания сказала Люба. – Почему мы, люди, всех меряем на свой лад? Вот посмотри на тех же пиявок. (Трубадур сделал вид что он внимательно смотрит на пиявок, Люба грустно улыбнулась). Наверняка, они пришли к Воротам из мира, где очень много воды. Их тела приспособлены для воды, разве что нет плавников и хвостов. Можно ли представить в нашем мире место, где так много воды? Чистой воды, в которой можно жить?

– Есть легенды про огромный океан, – напомнил Трубадур. – Про бескрайнюю водную гладь от края и до края. И на глади сей стоит город плавучий, а под гладью сей живет зверь могучий. Имя тому зверю – кит.

– Слышала я эту песню, и не раз, – отмахнулась Люба. – Город плавучий да кит могучий – это картинки из нашего прошлого, а все эти люди-пиявки да люди-жерди – они не оттуда. Вернее, не так… – Люба задумалась. – Словно у нас с ними разное прошлое.

– Разное прошлое? – совсем запутался Трубадур.

– Может, Большое Несчастье людей тут ни при чем, – Люба напустила еще больше тени. – Может, чери пришли к Воротам, спасаясь от своих Больших Несчастий.

– Если выпью еще немного, то, наверное, начну тебя понимать, – Трубадур беспомощно пожал плечами. – Почему они штурмуют Ворота? Легенды повествуют, что вход открыт каждому…

– Кто побывал в Анкетной башне, – закончила Люба. – Вот только Анкетная башня открыта исключительно для людей, а чери, как я уже говорила, не совсем люди. Им туда хода нет.

– Но зачем тогда каждую ночь они штурмуют Ворота? – повторил Трубадур. – Если все равно пройти не могут?

– Кто знает? – Люба вздохнула устало и глубоко. – Значит, есть какой-то шанс, есть какой-то смысл. Чери вполне разумны. Может, поразумнее нас. Некоторые носят одежду, некоторые едят с тарелок, разговаривают друг с другом, на свой манер. Ими движут не только инстинкты. Разве что внешний вид отличает их от людей. И все равно каждый вечер они выходят к Радужной Стене и не теряют надежды проникнуть за Ворота.

– Мой отец… – начал Трубадур, но тут же себя поправил. – Приемный отец рассказывал мне одну историю. Из древности. Якобы некий человек вознамерился обмануть саму Смерть…

– В этой истории Смерть – это отдельный персонаж? – серьезно спросила Люба. – Умеет говорить, решать и осязаемо взаимодействовать с людьми?

– В древних историях всегда так, – подтвердил Трубадур. – Если сказитель захочет, то и звери будут говорить, и Солнце спуститься на равнину поболтать с человеком, и сама Смерть будет пить эль в сельской таверне.

– Поняла, – Люба кивнула. – Так что там с этим человеком? Удалось ему ввести в заблуждение столь изощренную собеседницу?

– Поначалу удалось, – ответил Трубадур. – Он то ли усыпил ее, то ли одурманил, опоил, то ли околдовал словами, то ли каким-то чудом отправил за Немой хребет.

– Не думаю, что за Немым хребтом Смерть обнаружила бы что-то новое, – усмехнулась Люба. – Так просто от нее не отделаешься. Вполне вероятно, что у нее там дом.

– Вот и у человека этого не вышло, – сказал Трубадур. – Но на некоторое время Смерть перестала выполнять свою работу. На равнине перестали умирать люди. Однако все взаимосвязано. Если никто не умирает, то никто и не рождается. Прервалась смена поколений.

– Кто-то уходит, кто-то приходит, – задумалась Люба.

– В наказание за такое коварство Смерть лишила этого человека своей милости. Он утратил возможность умереть, – продолжил Трубадур.

– Страшное наказание, – сказала Люба шепотом, без тени улыбки.

– И еще он должен был толкать камень по склону горы вверх, но у самой вершины камень срывался и катился вниз, – закончил Трубадур. – Звали этого человека Сизиф. Чери у Ворот похожи на Сизифа – тоже занимаются бесполезным делом.

– Кто-то ушел, кто-то пришел, – повторила Люба. – Не уверена, что толкать камень – это бесполезное дело. Кто знает?..

– Я прикрою окно? – спросил Трубадур. – Ночной ветер задувает огонь в очаге, а гул от Ворот не даст нам уснуть.

– Пора спать, – согласилась Люба. – Моя спальня наверху.

Трубадур затворил оконную створку, в комнате сразу стало тихо, лишь треск поленьев в очаге, скорее, создавал покой, чем нарушал его.

– Лягу на этом диване, – сказал Трубадур. – После камней равнины диван для меня – просто роскошь.

– Как знаешь, – Люба не стала спорить, настаивать и звать. Она встала, потянулась и, чуть шатаясь, направилась к лестнице. – Моя спальня на втором этаже, – повторила она на третьей ступеньке.

7

Шорох на втором этаже быстро стих. Трубадур думал, что заснет, стоит лишь коснуться головой диванной подушки. Покрывало он тоже нашел на диване, в ногах, но не стал его разворачивать: оно было шерстяное, слишком плотное, слишком жаркое. Скинул с бедер полотенце на спинку дивана и голым растянулся на мягком бархате, который успел впитать тепло Любиного тела. Початая бутылка виски переливалась в бликах пламени причудливым многогранным камнем. Трубадур сомневался: он не спросил, можно ли пополнить стакан, но потом решил, что от двух-трех глотков не убудет. И даже с помощью виски он не сумел призвать сон.

Гул за окном, мерцающие всполохи – все это беспокоило, не давало сомкнуть глаз. Люба, наверное, просто привыкла засыпать под такое светозвуковое сопровождение. Трубадур замер и прислушался. На втором этаже – ни шороха. Значит, хозяйка дома спит. Он встал, походил по комнате. Постоял у камина, понаблюдал за догорающим огнем; потом – у окна, попробовал посчитать цвета радуги, понять закономерность их смены, но сбился. Подержал в руках бутылку, хотел плеснуть себе еще пару глотков, но подумал и не стал. Можно бороться со сном, но бороться с бессонницей бесполезно. Трубадур, преодолев брезгливое чувство, влез в задубевшие штаны. Брезгливость вызывало непривычно-чистое тело, а не привычно-грязная одежда. Вернее, несовместимое сочетание того и другого.

За порогом было прохладно и пусто. Одинаковые двухэтажные дома с двускатными гонтовыми крышами протянулись по обе стороны от мостовой, и было совершенно не понятно, какой из домов имеет хозяина, а какой заброшен. По отсутствию людей на улице Трубадур понял, что желание Любы жить поближе к Воротам и Радужной Стене разделяют не так много горожан. А может, Любин дом – единственный жилой дом на этой улице.

Осмотревшись по сторонам. Трубадур запомнил ориентиры. Последнее строение перед взбегающей на холм тропинкой. Не заблудишься. Сон так и не думал заглядывать в гости. Луна светила ярко, но мерцание Стены пеленой затягивало небесный свет. Тем не менее блуждать наощупь не придется. Из двух направлений – к Воротам или к Анкетной башне – Трубадур выбрал второе. И вот под подошвами походной обуви на смену гладким булыжникам мостовой пришли мелкие острые камешки. Анкетная башня одиноко возвышалась на холме, размеры которого Трубадур не мог оценить в темноте. Сам же холм расположился на пустыре за чертой Города.

Что Трубадур знал о Бухгалтере? Что помнил об Анкетной башне? Только то, что слышал от приемного отца, от других Трубадуров, о чем сам рассказывал доверчивым слушателям. Ни одно сказание о Городе невозможно представить без главы о Бухгалтере. Традиция предлагала несколько вариантов, Трубадур мог выбрать любой.

Значения имени не знал никто. На равнине все имена обозначали профессию, но какой именно род занятий связан с именем Бухгалтер, оставалось загадкой. До всех Эпох на равнине (а по легендам, и за Немым хребтом, и в пустоши, и еще в невесть каких краях) проживало так много людей, что для них не хватило одного языка. Люди говорили на нескольких разных и не всегда понимали друг друга. А когда люди не понимают друг друга, не знают взаимных намерений, они злятся, строят домыслы и могут причинить друг другу вред. Может, именно поэтому и произошло Большое Несчастье. Если бы язык был один, как сейчас, если бы люди слушали, слышали и понимали один другого, то все могло быть иначе.

Отец как-то упоминал, что в некоем древнем забытом ныне языке имя «Бухгалтер» было связано с книгами. То ли «хранитель книг», толи их «владелец». И даже себя отец иногда называл с улыбкой «Бухгалтером», потому что владел одной книгой. Книга перешла к Трубадуру по наследству и до сих пор лежала в его походной суме.