Иван Беляев – Вацлав Гавел: жизнь в истории (страница 7)

Критики упрекали Бенеша еще и в том, что он не захотел воспользоваться советской военной помощью, которая ему якобы была предложена. Вопрос участия Советского Союза в чехословацком политическом кризисе, конечно, заслуживал бы на русском языке отдельного труда, но можно прояснить некоторые детали.

В середине 30-х годов была создана довольно сложная и асимметричная система коллективной безопасности. В ее основе лежали двусторонние военные договоры между Францией, Чехословакией и СССР. При этом Советский Союз не брал на себя непосредственные обязательства перед Чехословакией – он обещал лишь вступить в войну в том случае, если в ней уже будет участвовать Франция. И Москва, и Прага, заключая этот полуфиктивный договор, фактически обманывали друг друга. СССР не собирался выступать гарантом мира и стабильности в Центральной Европе, для него речь пока шла просто о дипломатическом утверждении самого себя. Чехословакия совершенно не планировала встревать в какие бы то ни было советские конфликты, например с расположенной от нее за многие тысячи километров Японией; для нее договор с Советским Союзом был лишь одним из инструментов сдерживания Германии.

Против прямого советского вмешательства играла и география: сегодняшняя Западная Украина тогда Советскому Союзу не принадлежала. Общей границы с Чехословакией у него не было, Советской армии нужен был коридор через Польшу и Румынию – два абсолютно враждебных СССР государства. Пражское руководство неоднократно запрашивало Москву о предоставлении помощи вне рамок формальных договоренностей. Москва давала уклончивые ответы и похлопывала чехов по плечу.

«Советское правительство свободно от всяких обязательств перед Чехословакией в случае безучастного отношения Франции к нападению на нее. В этом смысле советское правительство может прийти на помощь Чехословакии лишь в порядке добровольного решения либо в силу постановления Лиги Наций, но никто не вправе этой помощи требовать по праву», – заявил нарком иностранных дел Литвинов, выступая в Лиге Наций 23 сентября37.

Однако, рассчитывая на советскую поддержку, Чехословакия меньше всего на свете хотела заполучить только советскую помощь. В ситуации, когда Англия и Франция уклонялись от войны, Бенеш боялся конфликта, в котором Чехословакия окажется на стороне коммунистической России против Западной Европы. Боялся сценария, при котором «многие в Европе начали бы думать о нем не как о жертве брутальных угроз Гитлера, но как о жестоком угнетателе судетско-немецкого меньшинства, который верит, что нет нужды отвечать на их требования благодаря мощному русскому телохранителю»38.

«Как истинный демократ, всегда искавший и выбиравший пути мирного решения конфликтов, Бенеш предпочел, чтобы его страна принесла жертву на алтарь дела мира, но выиграла морально в глазах той же мировой общественности. Таков был его выбор», – пишет биограф Бенеша Валентина Марьина39.

«Что самое важное, сбережено для будущего молодое поколение, дисциплинированное и умелое, которое было бы принесено в жертву в случае, если бы романтическое, но безнадежное сопротивление предпочли унизительному, но действительно героическому реализму», – записал в своем дневнике американский дипломат Джордж Кеннан, работавший в Праге в дни Мюнхена40.

«История, судьба, международное положение, отечественные и иностранные политики, наше общество <…> возложили на плечи этого человека бремя, которое он просто не мог унести», – скажет президент Гавел, выступая на торжествах к 110-летию Бенеша41. А в 2002 году Гавел напишет, что уже в лондонской эмиграции Бенеш стал для народа «символом чешского боя против нацизма и нашей демократической традиции, тем, чем был де Голль для французов и королева Вильгельмина для голландцев»42.

Но эти добрые слова не могут отменить главного: Первая республика рухнула. Началась Вторая республика – по словам Вацлава Гавела, «одна из самых темных эпох нашей современной истории»43. Вскоре Тешинская Силезия была передана Польше, а Подкарпатская Русь и Южная Словакия – Венгрии. В марте 1939 года на оставшейся территории Словакии было провозглашено формально независимое, но подконтрольное немцам государство. Преемник Бенеша доктор права Эмиль Гаха был срочно вызван в Берлин, где его фактически заставили согласиться с созданием Протектората Богемии и Моравии.

Как писала в те дни Марина Цветаева: «Брали – скоро и брали – щедро: взяли горы и взяли недра».

Оккупация. Милош Гавел и немцы

«Время победы худшего»

Характер нацистской агрессии предопределил и характер будущей оккупации. По сравнению с Польшей, Югославией или советскими территориями она оказалась довольно мягкой.

Используя это слово, нельзя забывать о том, что от репрессий погибли десятки, а по некоторым данным, сотни тысяч чехов. Обоих своих родителей потерял во время войны режиссер Милош Форман. От рук гестапо погибли ближайшие друзья Гавелов и их сотрудники: адвокат Велеслав Валь и один из создателей «Баррандова», архитектор Владимир Грегр. Нельзя забывать об уничтожении чешских и словацких евреев в лагерях смерти, нельзя забывать о трагедии уничтоженных карателями деревень Лидице и Лежаки.

Но, упоминая о 135 тысячах погибших чехов, британский биограф Гавела Кин приводит другую статистику: в 1938-1943 годах рождаемость в чешских землях выросла на 38%!44 За годы войны и оккупации население Чехии только увеличилось.

Историк Андреа Орзофф напоминает, что Богемия и Моравия давали около 10% всего промышленного производства Рейха, а к 1945 году на территории страны действовало лишь три десятка не очень больших и не слишком эффективных групп Сопротивления. Бесспорно, многие чешские патриоты рисковали своими жизнями, вступая в подпольные организации – членство в одной из них как раз и стоило жизни отцу Милоша Формана.

И все-таки оккупационную жизнь неплохо описывает анекдот, который, если верить Кину, был популярен и в семье Гавелов. Чех и югослав при встрече рассказывают, как они жили при немцах. Югослав говорит, что при встрече с немцами в форме они обычно сразу стреляли или, чтобы сберечь пулю, резали нацистам горло. Чех же вежливо отвечает, что с удовольствием делал бы то же самое, но у них это было противозаконно.

«Это было время победы всего худшего, что спало в душе нашего общества, время пораженчества, национального эгоизма <…> это было время, когда река нашей общественной жизни была взбаламучена грязью злобной провинциальности, капитулянтской адаптации к злу, сопротивления всему благородному и современному», – скажет Вацлав Гавел через полвека45.

Между тем «время победы всего худшего», как уже говорилось, не было столь горьким для Гавелов. Вацлав Мария увез свою семью подальше от Праги, но продолжал заниматься бизнесом, хоть это, как говорит историк Яна Чехурова, и было «танцем на тонком льду»46. «Люцерна» была в Праге 30–40-х годов одним из крупнейших мест для проведения массовых мероприятий, и избежать общения с нацистами ее хозяин не мог.

Но нас вновь интересует судьба дяди Милоша – того члена семьи Гавелов, которому было суждено получить от современников клеймо предателя. «Его контакты с высокопоставленными нацистами, абвером и гестапо во времена Протектората по сей день интерпретируют в черно-белых тонах: его считают либо защитником чешского кино, либо коллаборантом», – пишет биограф Милоша Кристина Ванатовичова47.

Был ли Милош Гавел идейным нацистом? Некоторые детали из его молодости могут подтолкнуть к такому мнению. Он состоял в умеренно националистической партии «Национальное единение», а в 20-х успел побывать членом ультраправой партии «Национальное фашистское сообщество», один из первых съездов которой прошел в «Люцерне», и профашистской организации «Молодое поколение», но информации о его реальной политической активности нет. Уже в 30-х годах он поддерживал хорошие отношения с немецкими кинематографистами, но это основывалось скорее на деловых интересах, чем на симпатиях к Гитлеру.

Мюнхен и оккупацию 1939 года Милош Гавел однозначно воспринял как угрозу своему бизнесу. Уже в первые дни Протектората случилась попытка рейдерского захвата киностудии: в «Баррандов» заявились чешские фашисты под предводительством ветерана Первой мировой и колчаковского генерала Радолы Гайды – по сути, партийные товарища Милоша 20-х годов. Гавел не струсил и пускать штурмовиков на студию не стал (поступив совершенно правильно: реальность показала, что для немцев чешские фашисты большой ценности не представляли). Но он прекрасно понимал, что вскоре за гайдовцами стоит ждать совсем других гостей. У киностудии был еврейский акционер Освальд Косек, и Милошу довольно быстро удалось уговорить его выйти из бизнеса, чтобы избежать «ариизации» – по закону ей подлежали предприятия, у которых к 17 марта оставались еврейские владельцы и совладельцы. Однако играть в формальные игры с немцами было сложно; вскоре представитель рейхспротектора объяснил Милошу, что дата выхода Косека из числа акционеров студии роли не играет: если потребуется, срок действия закона будет сдвинут на день-другой назад.

Впрочем, и у Гавела на руках оставались свои козыри. Главным было то, что нацисты считали целесообразным сохранение чешского кинематографа – он был инструментом поддержания лояльности местного населения. В конечном счете условия, навязанные чехам, не были ни честными, ни равноправными: значительная часть съемочных площадей и техники отходила немцам, а чешские режиссеры оказались вынуждены работать в немецких картинах. При этом Милош Гавел сохранил высокое положение и был вхож в большие кабинеты. Многие фильмы, снятые на «Баррандове» во время войны, остаются классикой чешского кино: «Эва делает глупости», «Отель “Голубая звезда”» или экранизация классического романа Божены Немцовой «Бабушка».