Иван Белов – Все оттенки падали (страница 36)
– А ты не любишь? Ведь почти что сестра.
– Плохая она, – сообщил Филиппка. – Завсегда шпыняла меня. Как ущипет, так синяки. Из леса придет злющая, воняет гадостно и давай меня изводить.
– Мамке бы жаловался.
– Заступы не жалуются.
«Еще как жалуются, – невесело усмехнулся про себя Рух. – А еще ноют и даже плачут тайком, когда рядом нет никого и урона Заступиной чести нет».
И сказал:
– Ладно, раз так, назначаешься младшим Заступой, за мамкой с батькой приглядывай, от них ни на шаг. Справишься – меч подарю.
– Не обманешь?
– Чтоб мне пусто было.
– Смотри у меня, – пригрозил Филиппка.
– От отца с матерью ни на шаг! – напомнил Бучила, удаляясь от хутора.
– Не боишься пчеловодов одних оставлять? – поинтересовалась Бернадетта.
– На все воля Божья, – отозвался Бучила. – За каждым уследить не могу.
– Может, мне с ними остаться?
– Не терпится падальщика увидеть?
– Не терпится, – подтвердила графиня. – Такая, знаешь ли, девичья блажь.
– Сдалось тебе.
– Ну интересно же! Они и правда ужасные?
– Не-а, на котяток похожи. Миленькие, пушистенькие, херню всякую мурчат.
– Ты сам-то видел?
– Бог миловал. У меня без них всякого злобного мразья через край.
– Скучный ты.
– Ротмистр твой веселый.
Тропа манила в коричнево-зеленую глубь, пахнущую грибницей и прелым листом. Березы шелестели на ветерке, где-то рядом дробно выстукивал дятел. Хмурой стеной высились лохматые ели. Рух шкурой почувствовал чей-то ненавидящий пристальный взгляд. По спине, несмотря на жару, пробежал холодок.
– Ты чего? – прищурилась Лаваль.
– Так, нахлынуло. – Рух встряхнулся, прогоняя колкий озноб. – Чей-то надоело мне прогулки гулять. Айда домой, я вроде камин забыл потушить. Ща как полыхнет…
– Ну уж нет! Что я, зря мучилась? – Графиня уверенно направилась в лес и закричала: – Эй-эй, дикари поиметые! Выходите!
«Господи божечки, – вздохнул Бучила про себя. – Ну вот зачем быть настолько тупой? Сейчас накличет беды».
– Нападайте, ублюдки! – голосила Лаваль. – Где вы, страшные грязные морды? Ау!
– Завязывай, а.
– Где твой азарт? – воскликнула графиня. – Мы обязаны схватить падальщика живьем.
– Между прочим, это законом запрещено, – назидательно сказал Рух. – Кстати, почему?
– Одна неприятная, но весьма поучительная история, – скривилась Лаваль. – Когда появились падальщики, феноменом заинтересовались ученые. Тевтоны отловили несколько особей по заявке Кенигсбергского университета. Там делали с ними всякие нехорошие вещи: препарировали, копались в мозгах, ставили опыты, хотели выяснить причину болезни и пути заражения.
– Выяснили?
– Еще как! Безумцы то ли сами освободились, то ли им помогли. Резня была жуткая, погибли профессор медицинской кафедры, два магистра, случайно подвернувшийся доктор права и два десятка студентов. Говорят, кровищу и мясные ошметки соскребали со стен. У Эттельбаха есть стихотворение «Тьма и кровь», посвященное Альбертинской бойне. Не читал?
– Не люблю всякие ужасы, – поежился Рух.
– В следующий раз обязательно подарю тебе томик Эттельбаха. Великолепнейший поэт и…
Лаваль резко замолкла. Бучила выглянул из-за плеча графини и вместо устрашающего вида дикарей увидел полянку, утонувшую в плотной тени высоченного дуба обхвата в три толщиной, с вырезанным на коре потемневшим лицом. Трава вокруг вытоптана, на земле несколько глиняных тарелок, в одной кособочился оплывший огарок свечи.
Бучила сунулся в плошку и брезгливо поморщился. На дне присохли остатки позеленевший тюри из хлеба и молока. Вторая вылизана дочиста, в третьей подозрительные бурые пятна и налипший птичий пух. Чуть левее накопаны несколько ям.
– Похоже на кладбище. – Бернадетта заглянула в раскоп.
– На клятское дерьмо это похоже, – буркнул Рух. Ямки оказались совсем небольшими, в каждой лежала почерневшая деревянная кукла, замотанная в мешок. По ощущениям, кукол сначала похоронили, а потом откопали и бросили под открытым небом. Всего он насчитал двенадцать ям. В последней куклы не было.
– Жуть какая, – повела бровью Лаваль. – Вот за это и не люблю медвежьи углы. А кормят тут кого?
– А кого угодно, – хмыкнул Бучила. – Требное место. Хлеб, кровь, молоко. Неумелая попытка задобрить высшие силы.
– Чья попытка? – спросила графиня.
– Наших знакомых с хутора, скорее всего. Не удивлюсь, если балует Степан.
– Почему он?
– Все таким промышляют, кто с лесом имеет дела. Чтобы что-то взять, нужно что-то дать. Иначе нельзя.
– И как Церковь на это смотрит?
– А никак, у Церкви своих забот полон рот, за каждым бортником, охотником или любителем грибочков не уследишь. Знаешь, почему нельзя в одиночку между речками Ловатью и Полой гулять?
– Просвети.
– Людишки там пропадают частенько. Каждый год то трое, то пятеро. Лес сосновый, строевой, на продажу в Московию и Европу идет. Местные живут замкнуто, кровосмешением балуют, чужих хватают и лесу в жертву приносят, чтобы, значит, деревья валить без ущерба себе.
– А власти?
– А что власти? – удивился Бучила. – Смерды бесплатно рождаются, а хороший лес больших денег стоит.
– Хочешь сказать, Степан кому-то дочь подарил?
– А вот это скоро узнаем, – загадочно улыбнулся Бучила и пошел из лесу прочь.
Ночи еле дождался, как на иголках сидел, растревожился весь, раз пять выбегал наружу, торопя звезды и серый закат, пока, наконец, не напоролся на бархатистую темноту, пропитанную остывшим солнцем, запахами полыни и трелями соловьев. Обратно в подземелье вихрем слетел, смел со стола всякое ненужное барахло и зазвенел пузырьками и инструментами. Фыркнула и зашипела горелка, разбросав по стенам тусклые всполохи.
– Ну расскажи наконец! – потребовала вконец истомившаяся графиня.
– Мудрить буду. – Рух с видом ярмарочного колдуна-шарлатана выдернул из кармана заляпанный Степановой кровью платок.
– Отстирать хочешь? Ну-ну.
– А может, и отстирается заодно! – азартно выкрикнул Рух. Жидкость в медной кружке зашумела, и он поспешно убавил огонь. Нужна горяченькая, ни в коем случае не кипяток, а то вся затея прахом пойдет. Бучила опустил платок в слабый раствор спирта, уксуса и мышьяка, ткань надулась пузырем, набрала влаги и утонула, оставив на поверхности маслянистую пленку. Рух забренчал пузырьками, воскрешая в памяти нужную формулу. Так, капля щелочи, две капли настойки мандрагоры, все тщательнейшим образом перемешать. Готово.
Он снял кружку с горелки, ложечкой вычерпал платок и тщательно перемешал воняющую кислым бурду.
– Ах вот зачем хитрюга испортил платок! – Графиня жадно подалась вперед.
– Ага. Сей дивный напиток внутрь приму, кровь, пока свежая, воспоминания крепко хранит, гляну, что видел наш молчаливый и загадочный бортник.
– Фу, – скривилась Лаваль. – Противно-то как! Всякую гадость тащишь в рот!
– Как портовая шлюха! Ваше здоровье, сударыня! – Бух вымученно улыбнулся, поглубже вдохнул, залпом выцедил противную жижу со вкусом металла и мышиного дерьма и прислушался к ощущениям. Способ мерзкий, но действенный, больший эффект дает только питье из человеческого горла. Если все правильно сделал, можно погрузиться в память достаточно глубоко, увидев самые яркие и запоминающиеся события. В девяти случаях из десяти это траханье, еда и мысли о них. Ну и грязные тайны, куда же без них? У всякого они есть, и у грешника, и у праведника, у праведников даже больше подчас. Ну разве что у деревенского дурачка Прошки грязных тайн нет, этот ведь напоказ онанирует, и то на людях, за что поп ему слепотою грозит, да Прошка все не слепнет никак, а вроде даже и зорче становится день ото дня.