Иван Белов – Все оттенки падали (страница 27)

– Не мои, – соврал Авдей и поспешил оставить неприятный разговор. – Ты, Заступа, помни про уговор.

– Помню, Авдей. – Рух повернулся, собираясь уйти, и спросил: – А с трясовцом чем дело закончилось?

– Помер. – Глазки домового стали невинными. – Хлипенек оказался, не выдержал сурьезного разговору, так уж, видать, написано на роду. Ребяты его и пальцем не тронули.

– Ага, не тронули. Ты, Авдей, не против, если я подменыша к тебе на время определю?

– Нянькаться я люблю.

– Вот и договорились. Бывай, Авдей.

Бучила пошел прочь от овина, ускоряя шаг. Снились ему в тот день церковь, говорящие мыши и пальцем никого не тронувшие домовики. Хоть не ложись.

Вторая ночка по всем приметам обещалась быть стократ веселей, в первую нечистый силы опробовал, пощупал защиту, наметил самую малую слабину. Умный сучара попался, тупой сразу бы на приступ пошел и по харе бы получил. Нет, этот хитрый, а хитрых надо от хитрости отучать. Не доводит она до добра…

Едва зябкая темнота окутала церковь, Бучила расположился на старом месте, приветливо кивнул святым, отведал вина, блаженно причмокнул и вытянул ноги, любовно баюкая на коленях первейшее средство от любых хитрецов – короткую пищаль с толстым расширенным дулом, прозванную волкомейкой и стреляющую вместо одной пули целой пригоршней. Первым на Руси волкомейку изготовил новгородский оружейник Якун Сырохват, взяв за основу европейские образцы. Армейским умникам этакая диковина не по нраву пришлась – бьет недалече, разлет огромный, только огневые припасы переводить. Так и не пошла волкомейка в войска, и скоро все бы забыли о ней, если бы короткая и ухватистая пищаль не полюбилась дворянской охране, разбойникам, грабителям, авантюристам и прочей шушере, любящей палить в упор и чтобы наверняка. На расстоянии до пяти саженей волкомейка производила чудесный эффект, разрывая человека на кровавые лоскуты. Шутка ли, почти четверть фунта железа и рубленого свинца, вылетающих как из крохотной пушки, оставляя жуткие рваные раны, отстреленные конечности и перемолотые кишки. Для пущей надежности в тело залетают обрывки пыжа, первой попавшейся грязной тряпки, чаще всего оставляя шансы на излечение, равные примерно нулю. Короткую пищаль можно запросто укрыть под кафтан и вдарить в нужный момент, а перезарядка занимала вдвое меньше времени, причем в ствол можно сыпать хоть гвозди, хоть горстку камней. Церковь тут же объявила волкомейку оружием Сатаны и наложила строжайший запрет на производство, продажу и ношение. Пойманные на месте преступления с волкомейкой приговаривались к усекновению рук. Ага, кого бы это остановило. Лихой народишко распробовал прелести волкомейки, а умельцы с радостью покрыли спрос. Вот и Бучила не удержался и себе по случаю прихватил…

Прикосновения к резному увесистому дереву и ледяному металлу вселяли уверенность. Из такой жахнешь – клочки по закоулочкам полетят. Рух не поскупился, зарядил серебром, для хорошего дела не жалко. Серебро потом можно, ежели не брезгливый, после выстрела обратно вернуть. А Бучила не из брезгливых, в таких говнах копался, не приведи Господь Бог.

Лукерья начала отчитку, слова молитвы плыли в пахнущей ладаном темноте.

– …прииди и вселися в ны, и очисти ны от всякие скверны, и спаси, Блаже, души наша…

Рух уловил испепеляющий взгляд попа и спросил:

– Что?

– Нельзя с оружием в храм, – укорил Иона.

– А-а, – протянул Бучила. – То есть богомерзкий упырь, забросавший церковь могильной землей, тебя уже нисколечко не смущает, а самопал, значит, чего-то не то?

– Нельзя с оружием, – обреченно повторил Иона.

– Иди, покажу, как из красоты этой в живого человека палить, – от чистого сердца пригласил Рух и, видя ужас на лице священника, тут же поправился: – Ну, не в живого, вдруг нечистый полезет, руки мне оторвет, а тут ты ему срам отстрельнешь.

– Нельзя оружие, грех.

– Заладил, грех-грех. Нешто не грешил? Чем бабу будешь оборонять, беседу с нечистым ндравоучительную проведешь? Засовестишь? Ты это словоблудие брось. Рука нужна твердая, верный глаз да что-нибудь острое, тяжелое иль огнебойное, лучше освященное да с серебром. Без оружия ты не воин Христов, а пачкун свойских штанцов. Молодцов из патриаршей гвардии видел? Каждый при пищали, а тот же монах.

– Им можно…

– И тебе можно, – убеждающе сказал Рух. – Хошь напомню про латинянские монашие ордена? Тамплиеров, тевтонов, Калатраву? Чей-то с оружием все и орудуют – залюбуешься.

– Ну наверно, – дал слабину Иона и тяжко вздохнул. – Учи, а грехи потом замолю.

– Во, слова не мальчика, но мужа, другой разговор, – обрадовался Бучила. – Граблями не лезь, смотри и запоминай. Видишь полочку и порох на ней? Если его подпалить, огонек в энту дырочку пролезет и, ага, жахнет ружжо. Главное, не забыть супротивнику дуло направить в живот.

Рух на всякий случай показал, как упирать приклад в плечо и откуда вылетает всякая смертоносная дрянь.

– Фитиль зажженным держи. – Упырь подул на тлеющий фитилек, подсветив багровым бледное худое лицо. – Капризный, зараза, боится сырости и ветерка. Загогулину железную зришь? Жагрой зовут, по-мудреному – серпентин. Нажмешь, фитиль к пороху припадет. Глаза зажмуривай, сейчас же пальнет. Вот и вся наука. Смекнул?

– Смекнул, – заверил Иона так истово, что Бучила сразу понял – монах ни хрена не смекнул. А и шут с ним, неохота возиться.

Рух похлопал попа по плечу и отправился в незапланированный обход. Проверил дверь, поковырял пальцем стену, попил вина. Всюду тишина и покой.

– Матушка! – От звука детского голоса Руха едва не хватил кондратий. – Матушка!

Дрожащий голосишко поднимался из-под земли, глухим эхом отражаясь от стен. Ну вот, началось.

– Матушка, где ты?

Лукерья сбилась, Рух подскочил гигантским прыжком и прошипел:

– Не вздумай отвечать, слышишь? Не вздумай!

Лукерья застонала, продолжив читать.

– Страшно мне, матушка. Темно тут, забрала бы меня. – Невидимый ребенок умело давил на потаенные струны любой материнской души. – Матушка.

Лукерья всхлипнула, ее затрясло. Подоспевший Иона брякнулся рядом и прохрипел:

– Не слушай, не Митюнюшка это, отродье сатанинское сыночком прикинулось. Молись, Лукерьюшка, молись, Господь великую силу дает. Я с тобой.

Рух посмотрел на попа уважительно. Надо же, без истерики обошелся и без обычного скулежа. Глядишь, вырастет мужиком. Лукерья, послушная, млелая, жалась к Ионе, читая надрывно и утирая глаза концами платка.

– Матушка, выручи! – Голосишко заканючил плаксиво, разрывая душу на мелкие кровоточащие куски. – Пропаду, матушка, пропаду.

Лукерья забилась в объятиях у Ионы.

– Тихо, милая, тихо. – Батюшка мягко удержал ее за плечи.

– Матушка, отзовись, не дай помереть!

Лукерья молилась сквозь душащие слезы и хрип.

Плач оборвался, заходясь юродивым злобным смешком.

– Сука ты, Лукерья, – прошипел невидимка. – Не мать ты мне боле, слышишь, не мать! Ненавижу тебя, ненавижу!

Мерзкий голос отдалился и утих. Лукерья упала бы на бок, не успей Иона ее поддержать. Рух прислушался, пытаясь угадать, откуда ждать новой беды. Гробовая тишина длилась всего лишь мгновение, а может, и целую ночь. От стука в дверь Бучила дернулся и едва не пальнул.

– Пустите богомолиц заночевать, – тихонько попросила с улицы баба. – Идем к святым источникам Варлаама Хутынского.

– Вот и идите, – отозвался Бучила. – Тут недалече осталось, верст сто пятьдесят.

Лукерья чуть успокоилась, Иона уже не рвался к дверям, как вчера. Не такой дурак, каким кажется.

– Пустите за ради Христа, – взмолилась баба. Голос напоминал густой сладкий елей, затуманивая разум, подталкивая открыть дверь и впустить странниц внутрь. Только не на того напали…

– Отваливайте, не подаем, – фыркнул Рух.

В ответ загомонили на разные голоса:

– Х-холодно.

– Пустите погреться.

– Голодные мы…

– А монашек сладкий поди, – проскрипели, словно железякой по глиняному горшку.

– Больно тошшой, кости да жилы одни, – за дверью разразились поганым кудахтаньем.

– Упыря бы попробовать.

– Не, в ем говна много, бабу лучше всего. Она роженица, самое время молоко кровавое из сисек тянуть.

Грянул мерзкий, скрежещущий смех, на дверь посыпался град сильных ударов, Рух уловил шаги сразу нескольких ног. Лжебогомолицы двинулись вокруг церкви, стуча по стенам, переругиваясь и хохоча.

– Лукерья! А Лукерья! Сукина дрянь, – позвала тварь. – Ненавидит Митяйка тебя, так и сказал!

– Не мать ты ему, – вторила другая. – Не мать!

– Потаскуха!

– От кого дите прижила, тварь?

– Всему селу ведомо – от юродивых паршивых, которые осенью по селу шли! Со всеми скопом блудила в свальном грехе.