Иван Алексин – Троецарствие (страница 40)

— Смотрю, Фёдор Иванович, на сносях давно княгиня — начал я разговор. — Неужто скоро с наследником тебя поздравить можно будет?

— Дай то Бог, Фёдор Борисович, — широко перекрестился Мстиславский. — Сам ведаешь, что троих детишек уже в младенчестве похоронил. Если не сын родится или опять не выживет, то всё, угаснет род. Пятьдесят восемь лет — срок немалый. Да и здоровье уже не то.

Грязной, зачерпнув из миски капуты с грибами, презрительно фыркнул. Ну да, его такими цифрами не впечатлишь. И нахмуренными бровями не испугаешь. Вот уж у кого никакого пиетета перед родовитым боярством нет. Я для того и взял с собой бывшего опричника, чтобы он своим поведением Мстиславского бесил. А то ещё подумает, что я к нему как проситель приехал.

— Обязательно сын будет, — успокоил я князя. О том, что по итогу всё же родится дочь Ольга, которая и года не проживёт, сообщать я боярину не стал. — Жаль только, если кроме твоего имени он унаследовать ничего не сможет.

— Это как, государь? — насторожился князь.

— А так, что к приходу на Москву Гришки Отрепьева и ты князь, руку приложил.

— Государь!

— Приложил! — заставил я жестом замолчать Мстиславского. — Я свот прикажу Ваську Шуйского на дыбу поднять, так он всё о твоём участии в заговоре расскажет. Или ты в том сомневаешься? — пронзил я взглядом хозяина. Князь не ответил, опустив глаза. Было видно, что в стойкость Шуйского он не верил. — Вот и получится, что ты вор и государев изменник. Тебя на плаху, имущество в казну, жену с сыном в монастырь.

— Чего ты хочешь, государь?

— Завтра чтобы все бояре в Кремле были, — жёстко отрезал я. — А затем в думе мой указ об отмене местничества поддержишь. И других заставишь его признать.

— А ну, стой! Кто такие будете?

— Встречают, ироды, — прошептал одними губами Грязной. — Думный дворянин Василий Грязной с сыном да холопами из Москвы к государю добирается. — повысив голос, крикнул он командиру небольшого отряда казаков, остановившемуся неподалёку.

— А почему с юга едешь?

— Так я из Замоскворечья через Калужские ворота вырвался. Вот и пришлось круголя до Тушино добираться.

— Вот оно как, — задумался командир казачьего разъезда. Вчерашним утром много беглецов из Москвы в Тушино прискакало, так что ничего странного в появлении ещё одной группы не было. — Ладно. Бросайте оружие и мы проводим вас до лагеря. А там пусть атаман разбирается.

— Ишь ты, шустрый какой, — хищно оскалился боярин. — Я своё оружие кому попало не отдаю, — отрезал он. — А ты сам подумай, атаман, — Василий решив, что сдобрить свой отказ капелькой лести будет не лишнем, повысил собеседника в чине. — Были бы мы вороги; перебили бы вас и ушли. Людишек у меня не меньше, а вооружены мы лучше. Ты уж, и вправду, проводи нас от греха к атаману. Там уже ваша сила будет.

Жутко воняло. Тушинский лагерь представлял из себя смесь наскоро поставленных избушек с крышой, крытой соломой и густо обложенных лапником шалашей. Всё это было выстроенно в полном беспорядке, как попало, создавая сходство с гигантским, уродливым муравейником. Вокруг царила суета, звон, ржание лошадей. Люди сновали во все стороны, вяло переругиваясь между собой, что-то куда-то несли, горланили песни, дрались. А дальше, на высоком холме, у реки Сходня, над всем этим бардаком возвишалась большая изба, облепленная шатрами бояр и шляхтичей.

— То царёв дворец, — кивнул в сторону избы казак. — Там и дума царская сидит.

— Выходит и мне туда нужно, — кивнул сам себе Грязной. — мне как раз по чину в думе сидеть.

— Сначала к атаману, — недовольно насупился провожатый.

— Ну, и где тут твой атаман?

— А тут я, — вышел как раз из дома довольно молодой казак в богатом польском жупане. — Царский стольник Андрей Просовецкий. А ты кто такой будешь, милчеловек?

— Думний дворянин Василий Грязной. К государю из Москвы отъехал.

— Грязной? — сузил глаза атаман. — Уж не тот ли ты Грязной, что два года назад от царского воеводы Болотникова к Шуйскому в Москву переметнулся?

— Может и тот, — окрысился Василий. — А только не велик ты, стольник, чином, чтобы перед тобой ответ держать. Над моей головой лишь государь волен!

— Ой ли? А по мне, и я тебе голову снести смогу.

Вокруг Просовецкого начали собираться казаки, потянулись к саблям, окружая пришлых. Холопы, в свою очередь, окружили Грязнова, вынув из чехлов пистоли. В воздухе буквально заискрило от бросаемых противниками друг на друга взглядов. Казалось, ещё мгновение, и столкновения уже не избежать.

— Стой, атаман! Разбой творишь!

— А тебе что за дело, Юрий? — прошипел Просовецкий, оглянувшись на подъезжающего с отрядом тушинского воеводу. — Не видишь, я лазутчика Шуйского изловил.

— А то, что знаю я сего дворянина, — покачал головой Беззубцев. — Он в ближниках ещё батюшке государя, самого Ивану Васильевичу Грозному служил. И Дмитрий Иванович такому слуге тоже рад будет. Поехали, Василий Григорьевич, я к государю провожу.

Отъехали, провожаемые злым взглядом Просовецкого, запетляли между жмущимися друг другу избами, приближаясь к холму. Грязнов тихо выдохнул, убрав руку с пистоля. Чудом со смертью разминулся! И сына едва не погубил. Но только так, каждый раз рискуя своей жизнью, можно на самый верх поднятся. Он уже государю столицу помог взять и убийцу его матушки изловил. Если ещё и лжецарицу сумеет в Москву доставить, рядом с троном встанет. А тут ещё и Беззубцев вовремя объявился! Годунов ещё в Путивле о нём говорил.

— Нам бы переговорить без лишних глаз, Юрий Афанасьевич, — огляделся по сторонам Грязной.

— Переговорим. Обязательно переговорим, — заходил желваками Беззубцев. — Вот только как с тобой поступить я ещё не решил.

— Да всё ты решил, — отмахнулся бывший опричник. — Ты же понял давно, почему я в Москву ушёл? Видел царя?

Юрий не ответил, остановив коня у ещё одной избушки, бросил узду подбежавшему воину.

— Антип, проследи, чтобы никто к дому не лез. Мне тут с гостем поговорить нужно. И людишек его размести.

Вошли в дом. Грязнов громыхнул чем-то в тёмных сенях, протиснулся через узкую дверь горницу, окинул придирчивым взглядом неказистую обстановку.

— Не богато тут у тебя.

— Видел. Самозванец это.

— Вот то-то и оно, — Грязнов зачерпнул ковшом воды в стоящей в углу бочке, крупными глотками выпил до дна, огладил усы. — Каково это за простого шиша свою кровь проливать? О том ли ты в Путивле мечтал, Юрий Афанасьевич? Самому то не тошно?

— Может и тошно. А только у меня другого выбора нет. Шуйский второй раз не простит.

— Да нет уже Шуйского, — отмахнулся от довода бывший опричник. — Он уже в цепях в темнице сидит. Забудь.

— Тогда кто? Годунов? Так я и ему одним из первых изменил. Тут тоже на прощение надеятся не стоит.

— А вот тут ты не прав, — развеселился боярин. — Федьку Кочина помнишь? Того, что вместе со мной в Путивль приехал.

— Ну, помню.

— Вот и он тебя помнит! Только то не Кочин был, а сам Фёдор Борисович Годунов, что к войску Болотникова пристав, на Русь тайно возвращался.

— Не может быть! — поднялся с лавки Беззубцев, пожирая глазами Василия. — И ты о том знал⁈

— Знал, — кивнул Грязной. — За то и в чести теперь у государя. В бояре вышел. Так вот, Юрий Афанасьвич, если ты мне здесь в Тушино в одном деле поможешь, то я тебе полное прощение от государя обещаю, а если ещё и Серпуховом Фёдору Борисовичу поклонишься, то и возвыситься сможешь.

— Откуда ты знаешь, что мой отряд в Серпухове стоит?

— Государю всё ведомо.

— Согласен, — решительно тряхнул головой тушинский воевода. — Что нужно сделать?

— Самозванная царица, что за жену вора себя выдаёт, Фёдору Борисовичу весточку с повинной прислала. Так вот, нужно ей помочь, сегодня ночью в Москву сбежать.

Глава 20

3 октября 1608 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

С самого утра шёл дождь. Мелкий, нудный, он так и норовил просочиться за шиворот, стекал холодными каплями по лицу, лип тёмно-серой грязью к сапогам. Было довольно прохладно. Осень, взяв бразды правления в свои руки, дохнула на город прохладным, утренним ветерком, первым предвестником ночных заморозков.

Красная площадь потихоньку пустела. Насытившись кровавым зрелищем, московский люд расходился, втягиваясь в многочисленные улицы и переулочки и постепенно рассеиваясь по всему городу.

— Обошлось! — выдохнул у меня за спиной Никифор. — Словно зверю лютому в глаза посмотрел, — признался начальный человек над царской охраной. — Уж лучше с ворогом в кровавой сече грудь с грудью сойтись, чем вот так, напротив разъярённой толпы стоять!

— Обошлось, — машинально согласился я, не в силах отвести взгляд от жуткого зрелища; корчащегося на высоком колу Шерефединова. Очень хотелось развернуться и уйти, но я продолжал стоять, выглядывая из бойницы Флоровской башни, впитывая в себя каждое движение казнённого, вслушиваясь в каждый всхлип из заткнутого кляпом рта.

— Может и обошлось, но Лизу эта толпа едва на куски не разорвала!

Выдыхаю, с облегчением используя необходимость ответить, как повод повернутся к бойнице спиной.

Хватит, Фёдор! Насмотрелся уже! Как видишь, я свой должок тебе постепенно отдаю. Нам теперь осталось, только с Молчановым счёты свести да с князем Василием Голициным, руководившим казнью твоей матери, со временем разобраться.

Рядом, не считая Никифора с его людьми, только Янис с бывшей лжецарицей стоят. Литвин почернел весь от злости и беспокойства, княгиня, на контрасте, была сильно бледна и вздрагивала всем телом, по-видимому, ещё до конца не придя в себя от пережитого.