Иван Алексеев – Лебединое озеро. Повести и рассказы (страница 11)
Ближняя к площади пятиэтажка нарядно блестела обновлённой серой двускатной крышей, новыми окошками и свежеокрашенными жёлтыми стенами. Соседнее с ней здание скучно потупилось в ожидании ремонта: кровля с отдельными надорванными и загнутыми ветром железными листами потемнела, многие окна стеснялись своих прогнивших рам и мутных стёкол, обесцвеченные временем стены просились в руки маляров, бетонные основания некоторых балкончиков осыпались, обнажив арматуру.
Неотремонтированное здание и пустынное, с двумя лебедями, озеро навевали грусть. Краснов слышал от мамы, что лебедей стало меньше, но не думал, что до такой степени. Он помнил другое время, когда птиц на озере было много. Попарно их было легко сосчитать, и редко, когда Краснов не насчитывал десяти.
За озером гудела оживлённая трасса, в толчее которой спешили по своим делам прохожие и едущие, а здесь, на огибающих озеро дорожках, было тихо и почти безлюдно. Дометали мусор две женщины в униформе, через три скамейки от них седая бродяжка с котомками кормила уличных кошек, в летней кафешке на полукруглой террасе разжигал огонь шашлычник, двое ребят под террасой гремели цепью, пристёгивая примостившихся в уголке озера больших белых и чёрных пластиковых лебедей, сработанных для катания детей. Красновы на озере были единственной парой, если не считать птиц, одна из которых держится на воде, прячась от ветра, а другая то ли тоскует, то ли ослабла.
Краснов сравнил лебедей с собой и своей супругой. Неужели ему показали то, о чём он давно догадывался? Неужели права та безобразноликая «не наша» Маша, проговорившаяся о цели своих хозяев? В его голове быстро сложился логический ряд непротиворечивых и связанных друг с другом доводов: утвердившаяся власть денег, навязанное правило получения выгоды от своих занятий, работа для извлечения прибыли, финансовая выгода единоличной жизни по сравнению с семейной, выгода жить без детей, неограниченная свобода, поиск новых удовольствий, узаконивание пороков… Семья в таком мире точно не выживет. А люди погрязнут в себялюбии и гордыни. И когда «не наши» солдаты с лицами-масками, кричащие о свободе, получат новый приказ, кто спасёт ослабевших?
Внутри мужчины заиграл, набирая силу и страсть, полюбившийся ему мотив лебединой песни. «Раз – три-че-ты-ре-пять – раз-два – раз-два и три-че-ты-ре-пять», – вот же оно, жизнеутверждающее оружие! А раз оно есть, выявлена цель незримого противника, и известны его солдаты, то, несмотря на все потери, народная война не проиграна!..
Эх, жаль, что планетарий сегодня закрыт! Полетать бы сейчас, как в детстве, около Солнца и планет, приблизиться к галактикам, загадочным звёздным скоплениям и чёрной космической материи, а потом неспешно помечтать о земной борьбе под кружение звёздного неба над головой, представляя его настоящим…
Супруга Краснова запросилась возвращаться: и погода худилась, и натруженные накануне ноги болели. С уговорами согласилась дойти до Волги, до которой оставалось всего ничего.
Волга встретила сильными порывами ветра и редкими для реки высокими коричневыми волнами с белыми барашками, гонимыми на закованную в железобетон набережную.
К самой реке, к железному ограждению набережной, Краснова не пошла, села среди цветников в скверике около недавно возведённого памятника царю Петру Первому, которого любая власть с неослабевающей настойчивостью представляла народу спасителем Руси.
Краснов подошёл к краю набережной. Здесь стихия страшила сильнее всего. Ветер дул со свистом, порывами задирая рубашку и пытаясь сорвать кепку, которую ему приходилось держать рукой. Волны взмывали и падали с характерным штормовым гулом. Высокие облака, плотно закрывшие солнце, двигались быстро, пугая чернеющими очертаниями.
Краснов вспомнил финальную театральную бурю, когда сцену перекрыли несколькими коричневыми полотнами, дёргали их в стороны и поочерёдно приподнимали, имитируя огромные волны, а оркестр дул во все трубы и гремел литаврами и барабанами, повышая градус тревоги.
Не оставлявший его мотив лебединой песни зазвучал торжественно, во всю внутреннюю силу, будто предвидя приближение реального апофеоза.
В это время из ближайшего причального углубления послышались громкие голоса. Разговор поманил Краснова. Он подошёл и увидел сверху двух рыбаков, смотавших удочки и, судя по пустой бутылке у стены, отметивших неудачную рыбалку. Рыбаки почти вжались от ветра в самый угол причала. Один был молод, в шортах защитного цвета и полинявшей спортивной майке. Второй, в мятых штанах, старой джинсовой куртке и зелёных «шлёпках» – близкого Краснову возраста, с солидным животом и большой головой.
Молодой рыбак, которого толстяк уважительно называл Альбертом, в очередной раз убеждал товарища:
– Зачем Богу было творить зло? Я считаю, что это дело людей! Больше некому.
– Подожди, Альберт, подожди. Бог сотворил сразу всё сущее на земле, понимаешь? И зло тоже. Сразу всё было сотворено!
– Да зачем Ему было творить зло, если Он, как ты говоришь, любит жизнь и людей? В чём тут разумение?
– Провидение это, а не разумение! Это, брат, матрица. В которой должны быть предусмотрены все возможности. А человек волен выбирать, что ему делать и как поступать. Не все ведь хотят спастись. Посмотри, сколько желающих быть господами!
– Нет! Не мог Он сотворить зло, – не соглашался Альберт. – Это всё гадская людская природа!
– А мы откуда взялись со своей природой, чудак-человек? – искренно сокрушался толстяк. – Ты подумай хорошенько!
Рыбаки были столь трогательны в пьяной непосредственности, так очевидна была им обоим собственная правота и удивительны заблуждения собеседника в наиважнейшем в данный момент вопросе, что они использовали весь арсенал убеждения: от проникновенных слов в глаза до хватания за руки, артистичной жестикуляции и крепких объятий.
Альберт заметил Краснова:
– Мужик, ты как думаешь: от кого в мире зло?
Пойманный врасплох Краснов пожал плечами и, осторожно улыбаясь, сказал в своей обычной мягкой манере, словно уговаривая и остерегаясь невзначай обидеть:
– Вы бы определились сначала со злом. Всё ведь относительно. Для кого зло, а для кого, может быть, добро. Вы про какое зло? Вообще? Или про сатану?
Альберт махнул на него рукой, как на бестолкового, а толстяк уставился узкими глазками и решил объяснить:
– Мы, добрый человек, спорим, откуда взялось зло. Я говорю, что всё вокруг от Бога, а Альберт говорит, что зло – от людей.
Альберт потянул толстяка за рукав, придумав, видимо, новый довод, и тот, потеряв интерес к незнакомцу, приставил пухлый палец к губам товарища, обнял его и в приливе чувств оторвал от земли.
Краснов повернулся к реке. Опёршись крепкими руками на ограду, он во все глаза стал смотреть на волнующиеся внизу воды и слушать, как сквозь их шум пробивается рвущий душу лебединый проигрыш.
Отдельные волны выбивались из общего ритма, поднимая белые барашки особенно высоко, и рассыпались громче остальных. Волны были как люди. В выбивающихся из общего строя Краснов видел удивлявших его принцессу бенуара в смелом платье, худосочных менеджеров с розой, отрешённых от мира роллеров с косичкой. А ещё стройную женщину-куколку, пять минут назад простучавшую каблуками мимо Красновых от подъезда банка до машины, в розовой кукольной юбочке, с кукольными светлыми волосами и главной своей гордостью – кукольной талией, тонкость которой подчёркивал широкий кожаный пояс. И зарезанного в начале девяностых годов комсомольского активиста, – о чём рассказывала прикрученная к дереву стальная табличка, которую закрывала, пока не отъехала, машина русской Барби. И себя с супругой. И своих детей. И свою маму. И тётку с её потомством. И многих других людей, родных и чужих, знакомых и позабытых, гонимых общим потоком и вроде бы пытающихся из него вырваться – редко, когда для дела, чаще для любования собой.
Ветер упорно гудел в свою дуду. Набравшая внутреннего звучания лебединая песня рвала сердце седовласого, чуть сгорбившегося большого мужчины, смиряя душевную бурю и поддерживая дух.
Словно подстёгнутые волнами, из его памяти всплыли редкие детские переживания, когда мечты о будущих жизненных успехах вдруг прерывались чем-то загадочным, томительно неопределенным и сладким одновременно, манящим в неведомую страну, где земные желания выделиться, стать известным и богатым теряли всякую привлекательность. Песня, которая была теперь на слуху у Краснова, придала тем его детским загадкам совершенно определённую форму.
Он смотрел на бурлящие воды и, как ребёнок, улавливал в их шуме приятные ему ноты. И за этим занятием не оставалось ему ничего другого, как поверить в то, что сложенный из правильных нот честный мотив непременно пробьётся сквозь земные злобу и страхи и скоро преобразится в божественный гимн, к которому прислушаются и присоединятся многие голоса, переводя светлую мелодию на новые высокие уровни. Рефреном пройдут торжествующие праздничные аккорды, ударят литавры, затрубят трубы, и не он один, а все вокруг услышат, наконец, наяву дружную и самую торжественную победную песню любви.
ОТВЕТ БУХМАНУ