Иван Акулов – Скорая развязка (страница 70)

В е д у н о в. Когда успели?

К у з я к и н. С утра.

В е д у н о в. Врешь ведь.

Кузякин уходит за ворота и, вернувшись с веткой, бросает ее под ноги Ведунову.

К у з я к и н. Еще, поди, скажешь: вру. А это?

В е д у н о в. Кедровая лапа. Да быть того не может. Там же семенники.

К у з я к и н. Нам ты насадил репья в бороду. Мы — народ мелкий. Каждый твой сказ — для нас указ. Вот как ты с ними заговоришь. Погляжу я. Погляжу.

В е д у н о в. Пылаев — это же известный геолог. Культурный, образованный человек. Ведь врешь ты, Кузякин. Опять ловчишь что-то.

К у з я к и н. И он там.

В е д у н о в. Кто?

К у з я к и н. Начальник ихый. Пылаев твой. Роман Романович. Генерал — да и только. Мы — народ незначительный. Нас можно как полено — и через колено. Тут ты молодец. Молодец против овец, а против молодца сам будешь овца.

В е д у н о в (спешно собирая гербарии). Галочка, свяжи одной тесьмой и убери. Что же это такое? (Убегает.)

Дарья Софроновна из дому: «Ваня, да он где?» Выходит на крыльцо.

Г а л я. Убежал он, Дарья Софроновна. Кузякин вот сказал, что геологи кедровник рубят.

Д а р ь я  С о ф р о н о в н а. Кузякин, ты с горя небось поддержался стаканчиком, так теперь только слушай тебя. Он что же, Иван-то? Мы же с ним собирались прясла в огороде подправить. Нюркин кабан, холера, все выпашет. Ну, дела. Скажи на милость, даже в выходной не дают человеку передышки. И кто только придумал такую председательскую работу. Председатель — ведь это сел вперед всех и сиди. А нашего мотают и мотают, мотают и мотают. Туда-сюда, туда-сюда. То к нему, то его. Да это что за оказия! Чего стоишь-то?

К у з я к и н. Спасибо, Дарья Софроновна. Скажи, ноги домой не идут. За чужой щекой зуб разве болит. Я, тетушка Дарья, за сети-то телушку отдал. Годовалую. Поймет он нешто. Ему закон блюсти. Закон, и точка.

Д а р ь я  С о ф р о н о в н а. А что ты, родной мой, в бессудной земле, что ли, живешь? Без закона ты сам себя зарежешь.

К у з я к и н. Закон, конечно… Без закону жену не признаешь. Но если он, закон, со всех боков обложил тебя, то это уже не закон, а загон. Твой же Иван говорит: земля народная, реки народные, леса там, покосы, и все такое вместе с живностью народное, а взять ничего не моги. Рыбешку ловить нельзя, травушку — не коси, лес для красы. Раз оно мое, народное, так могу я им воспользоваться? Наши деды на Оби родились, и сам я обской, так не каспийскую же кильку мне жрать после этого. Из железной банки. Шурупишь ты, старая? Я во время войны лечился от ранения на Кавказе. Да. Так ведь у этих кавказцев и разговору нет — бери, ешь. Апельсины, мандарины, персики ли. И едят, и продают, и вино гонят. Родился тут и знай ешь. Всякому свое. А мы народ обский, дай рыбки.

Д а р ь я  С о ф р о н о в н а. Да ты — разве народ?

К у з я к и н. Что же я, по-твоему, в капусте найден?

Д а р ь я  С о ф р о н о в н а. Вам только дай потачку. Я бы на месте твоей Анны руки-ноги тебе обломала. За телушку-то.

К у з я к и н. Ну вот, понимаешь ты меня, тетушка Дарья. Другой бы ругаться стал, родителей поминать, а я тихо, смирно, добром. Со слезой.

Д а р ь я  С о ф р о н о в н а. Тихо, смирно. Отдай их тебе, а через день ты опять изловишься.

К у з я к и н. Я бы тебе, тетушка Дарья, потом на могилку крест из лиственницы вытесал.

Д а р ь я  С о ф р о н о в н а. Отдай я их, а что он мне скажет?

К у з я к и н. Чо да чо. Мы его не знаем вроде: покипит и охлынет. Кипяченая вода мягче суровой. Вот и все.

Д а р ь я  С о ф р о н о в н а. И все-то ты знаешь. Да уж куда ни шло. Ступай нето. В амбарушке там сети-то заперты. Ключ за косячком. Отпирай сам.

Кузякин уходит.

Г а л я. Кузякин, по-моему, обманул Ивана Павловича, наговорил про кедровник. Лжет этот Кузякин: геологи не могут допустить этого. Не надо бы отдавать ему сети. Иван Павлович борется с браконьерами, а вы…

Д а р ь я  С о ф р о н о в н а. Да ведь он, Галочка, Иван-то, изрубит их, а опосля терзаться станет, — человеку зло сделал. Такой уж он есть. Он бы, сердечный, всех букашек на земле своей грудью заслонил. А народу пить-есть надо. Отдам — лишний грех с его души.

Г а л я. Ну Кузякин снова ловить пойдет.

Д а р ь я  С о ф р о н о в н а. А то как? И пусть ловит. Максим — человек многосемейный: пятеро ребятишек у него да двое стариков.

К у з я к и н  бежит к воротам с ворохом сетей.

К у з я к и н. Спасибо, тетка Дарья.

Д а р ь я  С о ф р о н о в н а. Вишь, как прытко? Тоже от лишнего не откажется. Нет чтоб взять, сколь надо. Все норовит больше глаз. Эвон какую прорву поволок. С такими долго не видать нам светлого здания… Что же я ему скажу, Ивану-то? Оборони господь, старую.

Кабинет Пылаева в наспех срубленном доме. Потолок из новых тесин. Прямо два больших окна. Из них далеко видна лесистая низина. Между окнами деревянный топчан. Справа стол Пылаева с полевым телефоном. Рядом тумбочка с рацией. На стене топографическая карта крупного масштаба. За столом Пылаева сидит  Л ю б а. Звонит телефон.

Л ю б а (по телефону). Да, Люба. Романа Романыча пока нет. На третьей буровой. Нет, нет. Да там и ночевал. Да разве вы не знаете его! Он ни от топора, ни от лопаты не откажется, чтобы поднять людей. Это вы мне? Ой, да вы всегда со своими комплиментами. Да это уж я слышала. Новенькое бы что-нибудь. И это слышала. Звоните, звоните. Он с минуты на минуту должен быть. (Кладет трубку.)

Входит  П ы л а е в.

П ы л а е в. Здравствуй, Люба. Из управления не звонили?

Л ю б а. Нет, не звонили. Да вы опять небось самолично вкалывали?

П ы л а е в. О, нет, нет. Больше того, Люба, я побывал на месте переправы. Мало с «газиком» не ушел в трясину. Зато проглядывается навылет. Дай-то бог. Значит, теперь так, — вызови управление. Раз. Обзвони буровые и передай вчерашнее распоряжение по отчетности. Два… И пока ладно. (Вслед Любе.) Отчеты не забудь.

Люба уходит.

(Включает селектор.) Ты не кричи — я не глухой. Повтори. Повтори, говорю. (Слушает.) Ну? Теперь слушай. Палкин, слушай, говорю. Лес, что при въезде на насыпь, продолжай рубить и засыпать. Раз говорю, значит, руби. Я вчера был у геофизиков — они в один голос еще и еще раз подтверждают: там, за Иленькой, нефтяная ловушка. В конце месяца мы должны выйти к переправе — кровь из носу. Жать, жать и жать. Словом, опорная скважина должна быть заложена без промедления… А ты попробуй сорви мои наметки! Постой, постой. Что он там делает? Да кто ему дал право агитировать рабочих? Мы что, частные предприниматели, да? Слушают, говоришь? Поддакивают? Словом, давай его ко мне. Хоть он и сельсоветский председатель, но не совсем же тупица. Вот-вот. Уехал, говоришь? Ко мне? И слава богу. Палкин, весь мир на тебя смотрит. Вот так, давай. (Выключает селектор.) Черт возьми, это надо было предвидеть. Все это должно было случиться. Да ведь и то надо взять в расчет, дело-то святое. (Нажимает кнопку звонка.)

Входит  Л ю б а.

Л ю б а. Слушаю, Роман Романыч.

П ы л а е в. Скажи снабженцам, чтобы дали мне квартальную справку. Они знают. И еще. Появится председатель Совета — давай его. Он где-то, должно, на подходе.

Л ю б а. Уже здесь.

П ы л а е в. Пусть войдет…

Люба уходит. Входит  В е д у н о в.

Входи, входи, председатель. Здравствуй. Я жду, что ты поднимешь народ на воскресник да поможешь нам вести дорогу, а ты вместо того подсыпаешь нам песочку. Как это понимать, а, дорогой председатель? (Здоровается.) Садись.

В е д у н о в (напористо). А как понимать, Роман Романович, ваши новые порубки? Первые порубки вы объяснили разгильдяйством подчиненных. Иначе и не объяснишь. Положим, понимаю. Но вы обещали, что накажете виновных, а впредь подобного не повторится. На деле же никто не наказан, более того, порубки продолжаются, только в больших масштабах. Что это? По-моему, это уже не разгильдяйство.

П ы л а е в. Верно, дорогой председатель, на сей раз не разгильдяйство. Наоборот, на строительстве насыпи работают самые лучшие бригады, взявшие обязательство на полгода раньше оконтурить Зареченскую нефтяную ловушку. А проще говоря, идя навстречу знаменательной дате, трудящиеся решили, не ожидая зимы, переправиться на тот берег Иленьки.

В е д у н о в. Но, позвольте, Роман Романыч, народ, да и ваши рабочие, не одобряет эти порубки. Более того, возмущаются. И я пришел…

П ы л а е в. А я, думаете, спокоен. Да я вчера, сказать вам, был на участке Палкина, поглядел на это краснолесье да как подумал, что положим его под топор, — до сих пор сам не свой. Шутки ли — такую-то красотищу. Но поймите же, дорогой председатель, во имя чего. Родина ждет топлива. Нефть — это скорость, сила, взлет. Это сегодня — кровь государства, кровь нашей жизни. (Искренне и горячо.) И чем больше ее, тем здоровее и недоступнее мы для любого агрессора. Это понимает каждый наш рабочий. Мы сейчас, дорогой председатель, как Иван-царевич из сказки. Помните, как он искал тот меч-кладенец? Чего только не насылали на царевича Баба Яга с Кощеем! А он все шел, знал, наконец, что в мече его несокрушимая сила. Все доброе, умное, говоря нашим языком, все передовое и прогрессивное помогло Ивану-царевичу, потому он и одолел бесовскую силу. Так и вы, дорогой мой председатель, должны помочь нам на нелегком нашем пути к мечу-кладенцу. А природа, она ведь не знает наших нужд и, видите, взяла и упрятала нефть под землю. Мало того, бросила еще нам под ноги реки, болота, топи, леса. Боже мой, ведь это только сказать. А мы должны пробиться к нашей силе. Я хочу верить — да что хочу, верю, вы поможете нам. Если хотите, это и наш, и ваш единый патриотический долг. Разве не так, а?