Ива Лебедева – Седьмая жизнь злодейки (страница 29)

И мне пришлось учиться действовать жестко. Завоевывать авторитет, одновременно не давая себя убить. Императорский двор не знает жалости и сострадания, здесь выживают самые сильные, жестокие и хитрые. Как мой второй брат, например. Как я сам.

Ян Айри

— Госпожа, вас искали. — Слуга почтительно склонился. — Его высочество велел срочно вас проводить… в южное крыло. Туда, где раньше были казначейские шатры.

Южное крыло? Почему не личные покои? Что там могло случиться?

Мелкая тревога заползла под кожу, как первый ледяной дождик осенью. Вроде бы пустяк, а щемит внутри. Я кивнула, не задавая вопросов, и пошла вслед за юным посыльным, все больше ускоряя шаг. По пути мы миновали задние ряды каравана, где дымился очаг и на ветру хлопали сушащиеся знамена. Там пахло рисом, сандалом и чем-то горьким… сушеными травами?

У входа стояли двое из личной стражи принца. Они недоуменно переглянулись между собой, прежде чем склониться передо мной в поклоне.

— Принц звал меня, — зачем-то произнесла я, оглянувшись на слугу. Но тот куда-то подевался. Все это дурно пахло, смахивало на ловушку. Но… я помнила еще с прошлой жизни: эти двое были верны принцу до конца. Они не могли предать его сейчас. Не могли же?

Один молча откинул полог. Внутри пахло кровью.

Меня не оглушил ни крик, ни стоны — только этот запах. Теплый, тягучий, металлический. А следом прозвучал едва слышный стон. «Ишель!» — пронеслось у меня в голове прежде, чем я сумела обдумать эту мысль. И я шагнула внутрь.

Кровь, пот, сырость, паленая кожа. Воздух был тяжелым, будто сам храм смотрел на все происходящее с молчаливым осуждением. Все тело сжалось от напряжения.

Свет от жаровни дрожал на стенах, бросая багровые отсветы, словно сам воздух плавился. Циновки пропитало нечто красное, и, когда я шагнула вперед, каблук ботинка с влажным хлюпом скользнул по пятну.

Я сразу увидела его. Ишель стоял посреди шатра, спиной к выходу, и меня пока не видел. Мое сердце дрогнуло в облегчении и вновь испуганно замерло.

Ибо это сейчас был не совсем мой Ишель. Не тот, что теплыми руками кутал меня в одеяло, не тот, что шептал сквозь дрожащую улыбку о звездах и родственных душах. Передо мной стоял мужчина — наследный принц империи, воспитанный клинком, запекшейся кровью и необходимостью быть сильнее всех.

Он… пугал.

Его лицо будто вырезали из камня — ни одного изъяна, ни единой дрожи. Только сжатые губы, тень презрения в уголках глаз и следы свежей крови, пересекающие скулу. Рубиновый мазок тянулся от виска вниз к линии челюсти, еще один — запекшийся, темный — на вороте ханьфу, там, где разошлась верхняя застежка. Он даже не заметил этого. Или не считал нужным оттирать.

Алые брызги покрывали его пальцы, запястья, словно он только что вгрызался в мясо своими руками, не нуждаясь в оружии. На костяшках — следы недавнего удара. Похоже, по лицу одного из тех, кто сейчас стонал у стены.

Но страшнее всего было его выражение.

Холодное, чужое. Сосредоточенное, как у палача перед последним взмахом топора. В этом взгляде не было ни жалости, ни сомнений. Только необходимость. Только приговор.

Он не кричал. Он не повышал голоса. Он просто был — как буря, что надвигается без грома, но от одного ее дыхания вянут цветы и рушатся стены.

Здесь и сейчас находился не мой мальчишка из подворотни. Это был зверь, которого когда-то выкинули в яму, а он выжил, стал принцем… и теперь знал, что в этой жизни либо ты, либо тебя.

И все же, стоя там, в этом окровавленном аду, с волосами, сбившимися от жары и гнева, с лицом, испачканным чужой болью, он все равно был моим Ишелем.

Только теперь я знала: этот Ишель — не только мой. Он принадлежит империи. А значит, миру, в котором слабость — роскошь.

Прямо перед ним, привязанный к деревянному столбу, сидел мужчина средних лет. В жуткой ране на его плече влажно поблескивала кость, черты лица не распознать — от многочисленных ударов оно превратилось в кровавое месиво. Он был без сознания, но все еще дышал — едва, прерывисто, будто каждый вдох резал ему горло.

Второй пленник лежал в углу, весь в грязи и крови. Пальцы скрючены, будто он пытался вырвать веревки, но концы пальцев уже почернели — кровь к ним больше не поступала. Он не шевелился, только грудь судорожно вздымалась, будто от рыданий или удушья.

Третий…

Третий оказался совсем юным мальчишкой, едва достигшим совершеннолетия. И он первый увидел меня и пронзительно закричал:

— Ты! Смотри! — Его голос был визгливым, сорванным, в нем плясал ужас, смешанный с истерикой. — Смотри, кого ты защищаешь! Он сумасшедший! Он демон в теле человека! Он сделает с тобой то же, что и с нами! Ты еще не видела, как он улыбается, слушая наши крики! Он…

Я застыла. Сердце пропустило удар, но я все еще ничего не говорила. Не могла. Весь этот ужас сжимал горло, сковывал дыхание, а слова падали в душу, как камни, больно, звонко и мимо.

— Ты думаешь, он любит тебя?! — хрипел мальчишка, в голосе уже не было ничего человеческого, только страх и ядовитая злоба. — Он тебя порвет, как нас! Он будет наслаждаться твоими слезами! Он смеялся, когда мы умоляли, понимаешь?! Смеялся!

Глава 37

Я не успела ответить, да что там, не успела до конца осознать смысл этих слов. Потому что события понеслись вскачь, и совсем не туда, куда, кажется, должны были.

Поскольку Ишель, стоило мне войти, обернулся ко мне, он не смотрел на пленников, посланных его убить. И тот самый пацан, который продолжал еще хрипеть свою злобную правду, вдруг как-то слишком легко, быстро и плавно освободил правую руку из деревянной колодки. В окровавленных пальцах хищно блеснуло короткое острие с синеватым отливом.

Метательная стрелка! Наверняка отравленная! И принц стоит так близко к убийце, что тому даже не надо особо целиться, даже широкий замах не нужен, чтобы поразить цель!

У меня в голове зазвенело, мир вокруг стал стеклянным и слоистым, время будто остановилось. Слова, страхи, сомнения — все отодвинулось вдаль, стало пустым и неважным. Все, кроме одного: передо мной враг, который хочет убить Ишеля!

Я не зря целых две жизни была сестрой своего брата, князя Ян, которого называли лучшим наездником Поднебесной. Меня учили многому. В том числе и тайному приему работы с хлыстом. Этот был такой последний шанс на самый крайний случай, потому что вообще-то девушке из хорошей семьи не подобает защищаться самой. Но в жизни бывает всякое…

Тонкое лезвие, вшитое в кожаный кончик хлыста, змеей метнувшегося к преступнику, на первый взгляд не оставило даже следа. Но уже в следующее мгновение убийца захрипел, выронил отравленную стрелку и обвис, заливая все вокруг фонтаном крови. Алые брызги разлетелись веером и попали на стены, на его сообщников, на Ишеля и на меня…

О боги! Что я наделала?!

Голова закружилась, к горлу подступила тошнота. Я развернулась и опрометью бросилась прочь…

Циновки, полог, стража — все пронеслось мимо как в дурном сне. Воздух вдруг стал густым, как патока, и таким липким, что казалось — сейчас задохнусь. Под ногами дрожала земля, или это дрожала я сама. Снова этот металлический запах. Кровь. Кровь. Моя рука в крови.

Я свернула за угол, в тенистую часть сада, где мокрые от росы кусты гнулись под утренним ветром. И там, под кронами гинкго, усыпанных еще не успевшими пожелтеть листьями, меня стошнило.

Я рухнула на колени, вцепившись в землю, как будто она могла удержать меня, не дать провалиться куда-то в пустоту между мирами и жизнями. Все внутри выворачивалось. Не от запаха, не от вида. От того, что я сделала.

Я убила. Я. Айри. Та, что в первой жизни была придворной женой и не поднимала руки даже на служанку. Та, что умерла от яда. Та, что была лекарем в другом мире и считала, что каждая жизнь священна. Та, что жила в подворотне и голодала. И даже тогда никого не убила!

За шесть прожитых жизней я не отняла ни одной. Но теперь…

Я обняла себя, пытаясь унять дрожь. Все тело ломило, а в груди рос страх. От мысли, что он видел. Ишель видел это все. Мою жестокость. Мой удар. Смерть от моих рук.

Он наверняка… разочарован. Принц думал, что я та самая девочка, что отдала жизнь ради него. Светлая, безупречная, нежная… Но теперь?

Теперь он знает, что я могу убить. Что я убиваю. Что я… не та, кого он помнил. Что я не заслуживаю его.

— Я… чудовище, — прошептала я в складки рукава, словно от этого могло стать легче. — И он это понял. Теперь понял.

И все же я бы сделала это снова. Если бы это значило, что он будет жив. Но… простит ли он? Или я только что собственными руками разбила то единственное, что когда-либо было у меня настоящим?

Позади шорохнулась ветка. Я вздрогнула, не поворачиваясь. Только сильнее сжалась, как будто могла исчезнуть сама в себе, раствориться в своих ошибках, слезах и горечи.

— Айри… — Знакомый, слишком близкий голос прозвучал мягко, как шелк, но в нем не было ни укора, ни гнева.

Он пришел.

Но зачем? Чтобы сказать, что больше не хочет меня рядом? Мне повернуться — или сбежать дальше?

Ишель

Тварь! Я, правда, не понял, почему он сдох, скорее всего, кто-то из стражей принял меры. Но этот ядовитый гаденыш успел отравить своим поганым языком все вокруг. Успел наговорить Айли таких вещей, что…

Я понимал, конечно, что рано или поздно моя маленькая нежная птичка столкнется с тем, каким я стал, выживая при дворе. Но надеялся успеть объясниться, подготовить ее, уберечь от самой большой грязи и крови.