Ива Лебедева – Разбитое сердце узурпатора. Часть 2 (страница 4)

Хозяйка дома побелела так, словно из нее разом выпустили всю кровь. Губы ее задрожали.

— Я… я не думала об этом… Я просто хотела, чтобы ему стало стыдно…

— Вот именно. — Мама строго посмотрела на нее. — Ты хотела ударить его, а ударила бы себя и дочь.

— Генерал может быть трижды виноват, — продолжала я, чеканя каждое слово. — Но если вы разведетесь сейчас, пути назад не будет. Дайте себе время. Дождитесь его возвращения из похода. Спокойно посмотрите в его бесстыжие глаза и спросите все в лицо. А наложница пусть мерзнет у ворот. Ей полезно.

Тетя Фу закрыла лицо ладонями. Ее плечи мелко беззвучно задрожали, но это были уже другие слезы — не слезы слепой паники, а горькое отрезвление. Мама крепко обняла ее, прижимая к себе, и они замерли в густеющих сумерках.

Я поднялась, собираясь уходить, и только сейчас заметила, что у дверей, вжавшись в косяк, стоит Ле-Ле. Та самая девочка с безупречным фарфоровым личиком. Сейчас ее огромные глаза были полны неподдельного, взрослого страха. Она смотрела не на плачущую мать, а на меня. Ловила каждое мое слово.

— Сестра Илинь, — позвала она совсем тихо, почти шепотом, — ты правда думаешь… что эта женщина может врать? Что папа не мог так поступить?

Я посмотрела на нее. На ту, кто в прошлой жизни из-за нищеты и озлобленности превратился в чудовище. Сейчас передо мной был просто испуганный ребенок.

— Не знаю, Ле-Ле, — ответила я честно, подходя к ней ближе. — Мужчины способны на любую глупость. Но если мы сейчас не наделаем своих глупостей, мы останемся хозяевами положения при любом раскладе. Понимаешь?

Она быстро-быстро кивнула.

— Присмотри за мамой. — Я положила руку ей на плечо, ощущая, как она дрожит. — Не оставляй ее одну до утра. Если она снова потянется к кисти и бумаге — не зови слуг. Беги через дорогу ко мне. Лично ко мне. Поняла?

— Поняла, сестра Илинь. Спасибо.

Глава 5

Ван Июй

Опять. Еще раз. Снова.

Я уже смирился с тем, что я бесчувственный идиот и последняя скотина, неблагодарный белоглазый волк.

Либо…

Либо она помнит все, причем помнит слишком хорошо. И поэтому не простит. Ни сейчас. Ни когда-либо еще.

Эта мысль ударила больнее, чем любой клинок. Больнее, чем та стрела, которую она приняла на себя в прошлой жизни.

Я стоял за дверью ее комнаты и слушал, как она ворочается на кровати. Не спит. Тоже думает. Может быть, обо мне. Может быть, о том, как завтра снова пойти к госпоже Фу и не дать той разрушить свою жизнь. А может быть, о нем. О Ван Июе. Об императоре, которого она так сильно боится и ненавидит. Обо мне, которого она не узнает.

Я отлепился от косяка и пошел прочь. Бесшумно, как тень, как раб, которому не положено иметь свое мнение, свои чувства, свою боль.

Во дворе меня уже ждал Ту Рий. Сидел на корточках у старой кривой сливы, лениво катал во рту травинку. Увидев меня, поднялся, отряхивая штаны.

— Господин, — обронил он тихо, — ну как? Убедились?

— Убедился, — кивнул я. — Она все помнит.

— И?

— И ничего. Спасает тех, кого в прошлой жизни проглядела. Даже тех, кто потом будет ее же жрать по кускам.

Ту Рий коротко присвистнул, выплюнув травинку под ноги.

— Странная она у вас, господин. Не в обиду, но чудная. Я бы на ее месте эту фарфоровую девку прямо в усадьбе напротив и придушил, пока мелкая. От греха.

— Ты не на ее месте, — отрезал я. — И никто не на ее месте. Она одна против всего этого дерьма.

— И что теперь?

Я поднял голову. Звезды уже тускнели, небо над крышами наливалось серым. Ночь перецветала в серенький рассвет.

— То же, что и всегда. Сторожить. Ждать. Надеяться, что она никогда не разглядит меня под этой шкурой и не погонит к гую.

— А если погонит?

Я промолчал. Ответа у меня не было.

Ту Рий вздохнул, поправил пояс ханьфу и ушел в тень. Я остался один. Слушал, как дышит дом. Как в глубине покоев глухо кашлянула мать Илинь. Как мягко, едва слышно скрипнула дверь.

Я не стал оборачиваться. Шаги у нее были легкие, босые ступни шлепали по прохладным доскам настила.

— Шэн, — позвала она. Голос был сонный, хриплый. Вот же неймется неугомонной…

— Я здесь, госпожа.

— Не торчи на сквозняке. Спать иди.

— Только после вас.

Илинь только фыркнула. Подошла ближе, почти вплотную. До меня долетел ее запах — горькие монастырские травы, мазь, которой она лечила мать от болей в пояснице, и еще что-то ее собственное, от чего внутри все сладко переворачивалось.

— Упрямый, — буркнула она. — Как баран.

— Как баран, госпожа.

— Иди спать, кому говорю. Завтра чуть свет дел будет невпроворот. И как назло, будто своих мало, в поместье генерала придется идти.

— Я пойду с вами.

— Да куда ж ты денешься. — Она замолчала, разглядывая мою спину. — Но сначала выспись. Худющий стал такой… В столице нынче вообще не кормят?

— Кормят. Просто есть и спать я немного разучился.

Илинь снова притихла. Я услышал, как шуршит ткань, это она пальцы в кулаки зажала, пряча в широкие рукава халата.

— Учись обратно, — бросила таким недовольным тоном, что ух, и резко развернулась.

Я стоял и смотрел ей вслед. Тонкая, босая, в белом ночном одеянии, с распущенными волосами. Такая хрупкая. Такая сильная. Такая далекая.

— Линь-эр, — выдохнул я одними губами, когда ее силуэт растаял в темноте коридора, — я люблю тебя. Уже две жизни. И дальше буду, пока дают дышать. Какой же я идиот. Прости…

Она, конечно, не услышала. Глухо щелкнула задвижка на резных дверях в ее покои.

Я дошел до своего угла, рухнул на жесткую циновку прямо в одежде и закрыл глаза, мгновенно проваливаясь в глухую черную темноту без снов.

Утром у ворот пахло сыростью и прибитой к земле пылью. Илинь стояла, зябко кутаясь в плотный плащ. Шерсть колола ей подбородок, но она не шевелилась, упрямо глядя на закрытую дверь дома напротив. Я подошел бесшумно, сапоги едва шуршали по гравию. Она даже плечом не повела.

— Идем, — обронила глухо. — Сегодня будет паршивый день.

— Почему, госпожа?

— Потому что тетя Фу — упрямая дура. Как все женщины, которых предавали. — Она резко повернула голову, мазнув по мне тяжелым взглядом.

Я промолчал. Язык словно к нёбу прирос. Не спросил: «Вы обо мне, госпожа?» Не стал оправдываться. Потому что предавал. В прошлой жизни — каждый божий день. Каждым своим подозрением, каждым холодным словом, каждым подписанным приказом арестовать ее родню.

Мы перешли узкую улочку. Стоило переступить порог дома Фу, как в нос ударил кислый запах дешевого успокоительного настоя, уксуса и застоявшегося за ночь чужого страха. Ле-Ле караулила в коридоре. Личико серое, под глазами залегли темные круги, но спину держала ровно — струна, а не девчонка.

— Сестра Илинь, — она низко поклонилась, шурша шелковым подолом, — мама не спала. Сидела со свечой до рассвета, но письмо не написала. Я не дала ей кисть.

— Умница. — Илинь мягко коснулась ладонью ее макушки, поправляя растрепавшиеся волосы. — Дальше моя забота.

Ле-Ле перевела взгляд на меня. Уставилась на маску, на багровые рубцы у воротника, на тяжелый эфес палаша. Кожа у нее на шее покрылась мурашками, но девчонка даже на полшага не отступила. Упрямая порода.

— Это Шэн, наш телохранитель, — негромко пояснила Илинь, заметив ее взгляд. — Не бойся, он не кусается.

— Только если прикажут, госпожа, — вставил я.

Шутка вышла косой. Барышня Ле-Ле лишь сильнее побледнела, не поняв юмора, а Илинь коротко фыркнула и уверенно двинулась вглубь павильона.