Итан Аллан Хичкок – Размышления об алхимии и алхимиках (страница 9)

Я добавлю здесь, что совесть также является единственным принципом добродетели; ибо добродетель заключается не в суждении о том, что может способствовать благополучию в благоразумном смысле, за исключением тех случаев, когда добродетель сама признается также и высшим благоразумием. Благоразумие может быть добродетелью, но добродетель не определяется благоразумием; примерно так же, как мы можем сказать, что синий – это цвет, но цвет не может быть определен тем, что он синий.

Я даже пойду дальше и скажу, что большинство, если не все, вопросы религии в конечном итоге определяются обращением к тому же принципу – совести. Именно так люди рассуждают об обязанности посещения богослужений и жизни в соответствии с большинством обычаев религиозных людей.

Высшая из всех религиозных обязанностей – это повиновение Богу; и все же это, согласно используемой фразеологии, имеет свое основание в совести. Говорится, что для творения правильно повиноваться Творцу. Повиновение, оказанное на любом другом основании, не было бы свободным, а будучи вызвано либо надеждой на награду, либо страхом наказания, лишено добродетели. Чувство долга, озаренное любовью, является истинным основанием того совершенного повиновения Богу, которое является целью всей чистой религии.

В Коране нет ничего более оскорбительного, чем постоянное осуждение на «адский огонь» неверующих, просто потому, что по природе вещей страх никогда не делал и не может сделать человека честным.

Определить, какое именно поведение угодно Богу, может быть делом других принципов, в которых люди могут сильно расходиться. Но это различие в суждениях, применяемых к фактам при решении вопросов истории и т.д.; однако, когда удается решить, что какое-либо конкретное поведение человека угодно Богу, обязанность подчинения уже предписана в совести.

В дополнение ко всему сказанному, есть один способ постановки вопроса, который, кажется, исключает всякие споры; ибо пусть будет предположено, что какой-то другой закон, помимо закона совести, имеет больший авторитет, как он может быть подтвержден, если не самой совестью, к которой в конечном счете необходимо обратиться за одобрением закона? ибо сказать, что человек должен руководствоваться каким-либо законом, значит использовать язык совести. Если же можно предложить какое-либо правило до совести, которое по праву требует повиновения, то было бы неправильно повиноваться закону совести; но поступать правильно – это самая суть закона совести; так что, предпочитая другой закон, человек доходит до абсурда, утверждая, что неправильно поступать правильно.

Нет места, где сила совести проявляется так полно, как на исповеди, и нет людей в мире, более способных понять силу совести, чем католическое духовенство. Без сомнения, в практике исповеди сопутствующе действуют многие принципы, особенно страсти надежды и страха; но в подавляющем большинстве случаев совесть является главной движущей силой, поддерживающей исповедальню, и в некотором смысле ее можно считать опорой всего здания Католической Церкви.

В большинстве случаев слово «дух» в Псалмах и Притчах, а также в других местах Писания, означает совесть; как в Притчах xviii. 14: «Дух человека переносит его немощи; а пораженный дух – кто может подкрепить его?» – что означает именно это: добрая совесть поддержит человека в немощах, но никто не может вынести уязвленной совести; и поскольку это так, и поскольку средства примирения являются объектом не столько совести, сколько суждения, которое подвержено ошибкам, множество людей ищет его в формах установленного вероучения, которое другие считают единственно действенным. Исповедальня предоставляет средства примирения с Богом, то есть, с собственной совестью; ибо она приходит в конечном счете к этому. Ни один католик не может чувствовать себя принятым Богом, пока не удовлетворит свою собственную совесть соблюдением того, что считается необходимым для этой цели. Все жертвы, обряды поклонения, соблюдение церковных форм и церемоний и т.д. в конечном счете имеют одну великую цель, а именно, чувство единения или принятия Богом, и это по своей сути означает не что иное, как то, что человек может примириться в своей собственной совести. Оставьте хоть малейший изъян в совести, и человек в этой мере становится изгнанником и отверженным от присутствия Бога; и это не случайный, а необходимый результат.

Трудность в этом вопросе заключается не в совести, а, как я уже говорил, в суждении о средствах, применяемых для исполнения велений совести. Например, правильно для человека искать славы Божьей; но делать это разумно требует самого глубокого из всех знаний, знания Бога и того, что служит Его славе; или, если для человека правильно искать блаженства здесь или в будущем, требуется подобный же вид знания. Возможно ли это знание без очищенной совести – это может быть вопросом, и в этом пункте алхимикам, возможно, пришлось бы защищаться; я лишь намекаю на этот момент, чтобы показать, что он мне пришел на ум.

Если кто-нибудь теперь спросит, что такое эта совесть и каково ее происхождение, я бы предложил ему обратиться к своей совести за ответом, будучи совершенно уверен, что, если она у него есть, ему достаточно ее допросить; а если у него нет совести, то несомненно, что он никогда не предстанет перед ее судом; но столь же несомненно, что такой человек никогда не узнает, что значит быть свободным, но должен будет жить и умереть рабом своих страстей, и никогда не познает истинного душевного покоя.

Я не хочу, чтобы меня понимали так, будто ртуть, наша ртуть, философская ртуть и т.д. – это выражения, всегда используемые в одном смысле. Далеко нет. Ртуть часто используется просто для обозначения человека, но иногда она используется для обозначения природы во вселенском смысле; затем для того, что некоторые понимают под духом природы, и снова для духа человека, причем каждый писатель допускает некоторую вольность в использовании этого, да и любого другого слова, используемого символически, – намеренно, как кажется, чтобы заставить ученика проверять сказанное, испытывая его «возможностью природы». Некоторые писатели изобретают совершенно новые слова, не имеющие вообще никакого значения, предоставляя читателю угадывать их значение по приписываемым им качествам; как если бы кто-то описал эриф, сказав, что это нечто, чем можно поджарить яблоко, то было бы нетрудно догадаться, что эриф означает огонь.

Как правило, совесть называется философской ртутью, или нашей ртутью; но, каким бы именем ее ни называли, она является инструментом совершенствования и путем к цели.

Я признаю, что работа «круговая», как говорят сами писатели, и что конец в некотором смысле является и началом, что, возможно, как единый момент, и есть величайший секрет всего дела. Отсюда писатели говорят нам, что, чтобы сделать золото, мы должны иметь золото; что не очень-то и туманно, в конце концов, если мы понимаем, что тот, кто хочет найти истину, должен быть истинным; и это также соответствует Писанию, ибо тот, кто хочет найти благодать, должен иметь благодать, чтобы ее искать.

Мы находимся в центре вселенной и не знаем ничего ни о ее начале, ни о ее конце, за исключением того, что и то, и другое содержится в настоящем; и как это понять, не может не быть трудным и должно сводить все рассуждения на эту тему к кругу или к нулю. Но факт предшествует всякому аргументу, так же как и совесть, и оба они одинаково сокрушают все попытки их игнорировать.

Говоря о различных употреблениях слова ртуть, я могу также сказать, что во множестве мест можно найти два слова, соединенные вместе, но не всегда в одном и том же смысле; как, например, Сол и Луна, золото и серебро, мужское и женское, брат и сестра, Голуби Дианы, circulatum majus и circulatum minus, больший магнит и меньший магнит; и, действительно, бесконечное разнообразие других названий, смысл которых должен определяться контекстом, проверенным «возможностью природы». Новичка в таких исследованиях может удивить бесчисленное количество коррелятов, которые можно найти в природе, начиная с макрокосма и микрокосма; ибо у нас есть причина и следствие, активное и пассивное, небо и земля, божественное и человеческое, верхнее и нижнее, добро и зло, надежда и страх, душа и тело, и бесконечное количество других пар; ибо мы читаем: «Все вещи двойственны, одна против другой; и Бог не сотворил ничего несовершенного. Одно утверждает благо другого» (Премудрость Иисуса, сына Сирахова xlii. 24). Там, где я осмелился использовать слова Душа и Тело в толковании некоторых из этих пар, я должен извиниться и попросить читателя не воображать, что простым использованием этих слов вещи становятся известными; и прежде чем он подумает, что знает эти вещи, я бы порекомендовал ему поискать их в том «сундуке», где Вильгельм Мейстер нашел Давида и Голиафа, мирно лежащих бок о бок.

Читатель заметит, что я лишь пытаюсь намекнуть на способ письма, принятый алхимиками, не защищая его. Я намерен вскоре показать, что совесть, полное знание которой нельзя предполагать, является пробным камнем всех их писаний, и что путь к Философскому Камню лежит через нее или посредством нее. Нет ничего проще с этой точки зрения, в то время как с другой точки зрения нет тайны, превосходящей ее, ибо она соизмерима с самой жизнью. Это тайна жизни.