Итаф Рам – Женщина – не мужчина (страница 45)
Фарида расхохоталась, глаза ее сузились до щелочек.
– Когда девушка выходит замуж, она рисует большой крест на двери родительского дома. – Указательным пальцем Фарида размашисто начертала в воздухе здоровенный икс. – Очень большой крест!
Надин хлопала глазами, накручивая на палец прядь волос.
– Кому охота, чтобы жена все время бегала к мамкиной юбке, когда она должна сидеть дома, готовить и прибирать? – Фарида выплюнула жвачку и вдавила ее в салфетку. – Поверь, я живо вытолкаю Сару обратно к мужу, если она повадится сюда шляться, когда выйдет замуж!
Дейа
– Что ты от меня скрываешь? – набросилась Дейа на Сару на следующий день, едва переступив порог книжного. В магазине были покупатели, но она даже не потрудилась понизить голос. – Насер – кто бы ты думала,
– Понятия не…
– Хватит! Мы же вроде договорились, что не будем друг другу лгать! – Дейа чуть не сорвалась на крик, но все-таки взяла себя в руки. – Пожалуйста. Скажи мне уже правду. Что случилось с моими родителями?
Сара сделала шаг назад. Потерла ладонями лицо.
– Прости, – прошептала она. Отошла к прилавку, открыла нижний ящик и пошарила внутри. А когда разогнулась, в руке у нее оказался клочок бумаги, который она и протянула Дейе.
– Прости, – повторила Сара. – Когда я писала тебе записку, мне и в голову не приходило, что ты ничего не знаешь. А когда я это поняла, то побоялась открывать тебе глаза. Подумала, что, если сразу обрушу на тебя правду, ты убежишь и я никогда тебя больше не увижу. Прости меня, Дейа.
Дейа ничего не ответила – она разглядывала клочок бумаги. Это была газетная вырезка. Дейа поднесла ее к самому лицу, чтобы разобрать крохотные, похожие на букашек буковки, – и в глазах потемнело. По щекам хлынули слезы. Какая она ужасная дочь – все это время даже не догадывалась!..
– Послушай меня, – проговорила Сара, тронув ее за руку. – Послушай, я все объясню…
Но Дейа сделала один шаг назад, другой – и пустилась наутек.
Фарида
Когда Фарида оставалась одна, ее часто посещало непрошеное воспоминание: за несколько лет до переезда в Америку, еще когда они с Халедом жили в лагере беженцев, на крыльце их бетонной хибары как-то вечером собрались женщины. Они прихлебывали мятный чай и ели свежие булочки-улитки с заатаром, которые Фарида испекла в дровяной печи. Их дети катались по грунтовой дороге на велосипедах. С одного конца улицы на другой летал футбольный мяч. Кругом гомон, смех.
– Слышали про жену Рамзи? – с набитым ртом сказала Хала, соседка Фариды. – Ну, которая живет на другом конце лагеря? Как ее зовут – Сухейла, что ли?
– Да-да, – отозвалась Аватиф, которая жила в восьми домах от Фариды, у сточной канавы. – У нее умерла новорожденная дочь, и она сошла с ума.
– А до вас не доходили слухи, – Хала, наклонившись к собеседницам, понизила голос до шепота, – что на самом деле случилось с ее дочерью? Говорят, она ее утопила в ванне. Рамзи и его семья все представили как несчастный случай, мол, девушка совсем молоденькая и не знала, как купать ребенка. Но я слышала, будто бы она сделала это умышленно. Не хотела иметь дочку.
Фариду замутило, во рту у нее пересохло. Сглотнув, она отхлебнула чаю.
– Все это очень похоже на правду, – продолжала Хала. – Девчонку еще в детстве изнасиловали, вот ее и выпихнули замуж так спешно. Ей, бедняжке, едва тринадцать стукнуло. А Рамзи – мы все его знаем. Он же не просыхает. Ни днем ни ночью с
Фарида не отрывала взгляда от собственных ног. Чашка в руке дрожала, и Фарида поставила ее на старую бочку, которую женщины приспособили в качестве столика. Бочка вся была в ржавчине и плесени, но прочно стояла на этом месте уже более десяти лет – с тех пор, как Халед и Фарида поженились. Чем она только не служила им в хозяйстве! Одно время Фарида из нее окатывалась, когда мылась.
– Чушь все это, – сказала Аватиф, и Фарида снова прислушалась к общему разговору. – Ни одна мать в здравом уме не убьет собственного ребенка. Наверняка она была одержима. Голову даю на отсечение. – Она повернулась к Фариде, которая молча сидела рядом: – Вот ты скажи, Фарида. Кому, как не тебе, знать! Ведь твои дочки-двойняшки у тебя на руках умерли… Разве мать на такое способна, если только умом не помешалась? Это как пить дать джинн! Правда же?
Краска залила лицо Фариды. Она пробормотала, что ей нужно сбегать на кухню, и, когда поднялась с пластикового стула, колени у нее подогнулись. Она изо всех сил старалась не упасть, пока пробиралась на кухню по огороду, мимо мармарии и кустика мяты. Кухня была три на три фута, в ней только и помещалось, что раковина, печь да маленький шкафчик. Фарида слышала, как Надия на веранде шипит:
– К чему такое ворошить? У женщины дети умерли, да еще и первенцы! Зачем ей лишний раз напоминать?
– Так уж больше десяти лет прошло! – оправдывалась Аватиф. – Я же не со зла! К тому же сейчас-то у нее все хорошо. Сами посудите: четверо детей, и трое – мальчики. По-моему, никаких причин сетовать на
Фарида стояла посреди кухни, и ее била жестокая дрожь. Она только кусками, урывками помнила, как умерли ее дочки. Как их тельца посинели у нее на руках. Как в палатке повис острый запах смерти. Как она не разворачивала одеяльца, чтобы Халед ничего не заметил, все теребила и тормошила обмякшие трупики, надеясь, что краска снова прильет к их щечкам. Затем – сумбурные молитвы. Маленькая ямка, которую Халед со слезами на глазах выкопал позади палатки. И где-то в тесноте их жилища – джинн, который с тех самых пор не оставлял ее в покое. Который и сейчас ее преследовал. Фарида закрыла глаза и торопливо прошептала молитву.
Часть III
Дейа
Дейа выскочила из книжного, стискивая газетную вырезку в кулаке. Спустившись в метро, она принялась расхаживать туда-сюда по платформе в ожидании поезда R. В вагоне всю дорогу наворачивала круги у металлических дверей. Потом протиснулась сквозь толпу в центральный проход, напрочь позабыв и страх, и робость. Пробравшись в самый дальний конец, она, невзирая на надпись «Экстренный выход», распахнула дверь и, не испугавшись темноты и грохота под ногами, перешла в следующий вагон. Там она проделала все то же самое – покружила, потолкалась и перебралась дальше, словно в следующем вагоне история могла измениться, как угодно измениться – лишь бы в этой истории ее отец не убивал ее мать.
Наконец остановившись, Дейа опять уставилась на газетную вырезку, которую держала в руках:
МАТЬ ЧЕТЫРЕХ ДЕТЕЙ УБИТА У СЕБЯ ДОМА В БРУКЛИНЕ
17.10.97. Бруклин, Нью-Йорк. Исра Раад, двадцати пяти лет, мать четырех детей, вчера поздно вечером найдена мертвой в Бэй-Ридже. Судя по всему, ее забил до смерти собственный муж, тридцативосьмилетний Адам Раад, сбежавший с места преступления. Сегодня утром полиция обнаружила его труп в Ист-Ривер – свидетели утверждают, что он бросился с Бруклинского моста.
Сколько раз Дейа перечитывала эти слова и заливалась слезами? Сколько раз она принималась кричать, стоя посреди вагона, и замолкала, лишь осознав, что на нее косятся люди? Что они видели, глядя на нее? Может быть, то же самое, что видела она, разглядывая свое темное отражение в стекле, – круглую дуру? Только теперь Дейа понимала, какой дурой она была. Как она могла жить все эти годы у бабушки с дедушкой и не знать, что ее мать убил ее отец? Забил до смерти в этом самом доме, в этих самых комнатах, где теперь живут они с сестрами! Почему она не придала значения своим подозрениям, после того как прочла Исрино письмо? Почему не вцепилась в Фариду как клещ, почему не выпытала правду? Как она могла так легко поверить бабке? Ведь знала, что Фарида способна на любую ложь! Что у нее, ума нет? Своей головой думать не приучена? Почему она всю жизнь пляшет под дудку Фариды? Да потому что дура!
Дейа крепко сжала в руке газетную вырезку. И опять закричала, ударив обоими кулаками в окно поезда. Ее отец убил ее мать. Убил, лишил жизни, украл ее у них. А потом струсил и покончил с собой! Как он мог? Дейа закрыла глаза, пытаясь представить себе лицо отца. Яснее всего она помнила его в свой седьмой день рождения. Он пришел домой с тортом-мороженым «Карвел» и весело спел ей по-арабски «С днем рожденья тебя!». Как он смотрел на нее, как улыбался – это воспоминание в тяжелые дни всегда утешало Дейю.
Теперь ей хотелось вырвать это воспоминание из памяти. Как этот самый человек мог убить ее мать? И как дед с бабкой могли его покрывать? Как могли столько лет таить правду от его дочерей? Да еще – словно и этого мало – настаивать, чтобы она, в точности как мать, рано вышла замуж! Рискуя, что нечто подобное случится снова. Случится с
– Нет, – громко сказала она, когда поезд остановился на станции «Бэй-Ридж-авеню». И бросилась бежать, едва разъехались металлические двери. – Нет! – выкрикнула она на бегу.
Больше такого не случится. Ни с ней, ни с ее сестрами. Судьба Исры не станет их судьбой. Дейа бежала до самой автобусной остановки, твердя себе: «Я не буду как мать!» Когда автобус подъехал и сестры показались на ступеньках, Дейа наконец осознала, что Сара была совершенно права: ее жизнь принадлежит только ей, и только она вправе ею распоряжаться.