ITA GOTDARK – Слезы князя слаще сахара (страница 12)
– Я должен был справиться… Почему я… не смог…
Плененная его словами, я наклонилась так низко, что покрывало коснулось его лица. Его веки вдруг приоткрылись, и в мутных глазах промелькнул проблеск сознания. Князь постарался сосредоточить взгляд, однако смотрел затравленно, как будто я казалась ему продолжением кошмара.
– Мне конец… – прошептал он.
Сразу захотелось успокоить его, подбодрить. Сказать, что этого не будет. Сейчас он был не Князь, не тиран, а просто человек, потерянный в страданиях. Мне пришлось себе напомнить, что его страдания были вызваны его же собственными темными делами. Недавнего лечения хватило бы на какое-то время, не швыряйся он столами и не затевай поединков с пьяницами.
Охваченная противоречивыми чувствами, я замерла. Внутри меня боролись нежность и ненависть, сочувствие и отвращение.
В итоге я не стала утешать его.
– Та сестра или другая?.. – спросил вдруг Князь, по-видимому, придя в себя.
– Помните мой голос?
– Да.
Он закрыл глаза и замолк на несколько секунд, прежде чем снова посмотреть на меня.
– Черт возьми, этот огонь. Я будто горю изнутри. Скорее забери его.
Я вздрогнула, когда он чертыхнулся. Задумалась, стоило ли делать это сразу. Я ведь еще не получила свою плату – ответ на вопрос. Тем временем его лицо стремительно темнело.
– Бес тебя побери! Почему ты медлишь? Я чувствую, что захлебываюсь собственной кровью. Каждый вдох – как кинжал. Проведи обряд, исцели меня. Мне нужно, чтобы ты меня спасла.
Князь зашипел от боли, которую вызвала эта его тирада. Посмотрел на меня зло и требовательно.
– Вы ведь позвали именно меня… Но тогда вы должны понимать, что любопытная сестра не станет лечить вас просто так.
Он хрипло огрызнулся:
– Мне больно, а ты торгуешься? Ты сводишь меня с ума! Я помню о твоей проклятой награде. Но сейчас у меня нет сил на вопросы. Где твое милосердие, сестра?!
Его слова будто ударили меня. Он совсем не думал о том, что, когда я это сделаю, боль не рассеется просто так. Она перейдет ко мне, и мне самой будет уже не до вопросов… В этом человеке не было ни капли внимания к другим людям.
– Помоги мне и получишь то, что хочешь, – настаивал он. – Слово Князя.
– Ладно…
Я приподняла покрывало и наклонилась к нему. Легонько дотронулась губами до его лба, на этот раз читая молитву про себя. Его кожа плавилась от лихорадки, была влажной и пахла горько. Он слегка поморщился, будто к нему приложили осколок льда. Затем все же расслабился.
– Так… лучше. Не останавливайся, – его голос заставил мое сердце заколотиться чаще.
Было бы приятно помочь несчастному больному, если бы не цена. Обряд не был для меня простым благословением. Он был борьбой. Битвой, на которую я шла, понимая, что вскоре сама займу его место.
На этот раз болезнь переливалась в меня еще охотнее. Будто она начинала меня узнавать, и с каждым разом я нравилась ей еще больше. Я дрогнула от этой мысли.
Нельзя было отрываться. Но мои силы действительно были на исходе…
Князь застонал, когда я внезапно прервала связь.
– Почему ты прекратила? – спросил он с нетерпением.
– Не могу… больше… – ответила я, задыхаясь.
– Как скажешь. Тогда забудь про нашу сделку. Я позову других сестер.
– Нет… – вырвалось у меня. – Не надо.
Я наклонилась снова, хоть все мое естество восставало против. Противилось со всем отчаянием. И все же я себя переборола.
Когда последняя капля лихорадки упала в меня, я произнесла:
– Теперь вопрос, мой Князь.
– Потом, – сказал он отстраненно. – Ты все равно едва соображаешь. А мне нужно поспать.
– Сейчас!.. – воскликнула я, боясь, что Князь обманет меня. – Я столько ради этого терпела.
– Ты – монахиня. Тебе положено терпеть. Так потерпи еще маленько.
Эти бесчувственные слова что-то во мне задели. Я ощутила, как слезы подступили к глазам, но сдержала их, не желая показывать свою слабость. Зря я согласилась сперва провести обряд. Теперь он не собирался расплачиваться.
Горячка болезни и обида вскипели внутри, и я не сдержалась:
– Вы дали мне слово Князя… Так что отвечайте… Что вообще должно было случиться, чтобы кто-то так зачерствел? Как вы стали таким ужасным человеком?!
Темные глаза впились в меня с каким-то разочарованием. Он заговорил сквозь зубы:
– Глупая, глупая сестра. Я же сказал тебе: подожди, обдумай все как следует. Я не собирался нарушать свое слово, просто хотел, чтобы мы поговорили в более подходящее время. Но ты не послушала и потратила свой драгоценный вопрос впустую. Потеряла возможность узнать что-то действительно важное.
Вот тебе твой ответ, – выплюнул он, – я таким не становился. Я был таким всегда. Спроси ты любого в этом замке и тут же узнала бы, что Вирланд родился уже спесивым честолюбцем. Я был ужасным младенцем. Затем ужасным мальчишкой. Ужасным юношей. И стал таким же мужчиной. А сейчас ты поймешь, что я таким и останусь.
Он протянул под одеялом руку и позвонил в подвешенный у кровати колокольчик.
Когда в покои вошли стражники, он сказал им:
– Этой сестре любопытно, как выглядит темница замка.
Прошло совсем немного времени, прежде чем окованная ржавым железом дверь с грохотом захлопнулась за моей спиной. Я осела на пол.
Вот что было моей наградой. Вот как выглядела княжеская благодарность. Холодный пол, затхлое дыхание тесноты да мышиное шуршание по углам.
Кто-то поправился и нежился на белых простынях, а кому-то было велено прозябать в черных от плесени стенах наедине с чужой хворью. Я свернулась на полу, подтянув колени к груди, крепко обняла их и замычала себе под нос, утешая сама себя. К несправедливости и наказаниям мне было не привыкать.
Я потерпела неудачу. Почти дотянулась до раны, почти коснулась ее, но снова вызвала не боль, а ярость.
Однако перед моим внутренним взором еще горела краткая вспышка сожаления, промелькнувшая в пылу гнева Князя. Его приказ бросить меня сюда был призван проучить меня, внушить страх. Но не только.
Он оттолкнул меня. Он защищался. И он… оправдывался. Этого было достаточно, чтобы оставить меня со странным чувством удовлетворения.
И все же я потеряла еще одну попытку, которых у меня оставалось не так уж много. Кто знает, после скольких обрядов я умру? Может быть, и это заточение пережить мне было не суждено.
Зачем я вообще это делала?.. Ради сестер? Я уже и не знала. Почему-то мне было так важно знать его тайны, в то время как каждая секунда, проведенная в его присутствии, убивала меня.
В темном углу собственного сердца я вдруг нашла непривычное чувство. Неведомую привязанность. Этот человек, замкнувшийся в себе, постепенно становился частью меня. Я хотела быть к нему ближе, хотела разгадать его загадки, почувствовать себя необходимой. Тщетное, пагубное желание.
Монахиня уже позволила себе слишком много надежд и теперь платила за них. Я устыдилась себя.
Так мне было и надо.
Я почувствовала неожиданную признательность за собственное заточение, за переданные муки. С готовностью открылась навстречу испытанию.
С каждым вдохом что-то в груди надрывалось, а лихорадка разгоралась все сильнее. Жар обжигал изнутри, стучал в висках, отзывался ломотой в каждом суставе. Я прижалась к холодному камню, впитывая его прохладу как единственную ласку. Моя бедовая голова вдруг позабыла все молитвы. Молись, шептала я себе. Молись и проси прощения у Великой Матери. Но слова не выходили. Вместо этого я стремительно теряла ясность сознания.
Меня вдруг посетила смутная мысль, будто камера вокруг меня была… живая. Будто она смотрела на меня с вниманием, с тихим сочувствием даже. И не только она, весь замок следил за мной, за моими страданиями, и его камни больше не были ни холодными, ни враждебными. Глядя на собственную пленницу, он жалел ее.
– Замок… – прошептала я, сама того не осознавая. – Ты меня видишь?
В тишине мне показалось, что стены ответили мне. Они подхватили мой шепот и повторили эхом, будто в подтверждение.
И я могла поклясться, что услышала едва различимый, призрачный вздох. Что-то вроде нежного укора, печального и отстраненного, словно невидимый собеседник был немым, но не мог об этом сказать.
Темница вдруг показалась мне еще теснее. Намного теснее. Будто я лежала в норе, а не комнате. И ее границы держали меня крепко, как нечто важное и ценное.
Тишина убаюкивала меня. Высыхающие слезы запечатывали глаза. Все чувства внутри вдруг закончились, остыли. Я просто устала – за этот день, да и вообще. Устала и сдалась.
Я согласилась с тем, что так все и закончится. В какой-то момент что-то пошло не так, и вряд ли это можно было исправить.