Исмаил Кадаре – Дворец сновидений (страница 18)

Скрип стула мгновенно оторвал его от раздумий. Еще один ушел. Теперь, когда их осталось всего трое, ему показалось, что было бы лучше, если бы он, как самый молодой, ушел если не последним, то хотя бы предпоследним. И вот он дождался, пока не ушел еще один. Теперь встану, решился он наконец, когда и в самом деле остался предпоследним. Возможно, и контролер ждал, чтобы оставшиеся закончили работу поскорее.

Он встал и захлопнул папку. Наверняка было уже очень поздно. Лицо уполномоченного казалось таким же изможденным, как и у всех остальных. Марк-Алем подошел к нему, передал папку и тихо проговорил:

— Доброй ночи!

— Доброй ночи, Марк-Алем, — ответил контролер. — Ты знаешь, где нужно выходить? В такое позднее время все двери Табир-Сарая уже заперты.

— В самом деле? — Он впервые слышал о чем-то подобном. — И где же тогда выходить?

— С заднего двора, — ответил контролер, — через Экспедицию. Ты наверняка там никогда не был, но найти очень легко. В это время зажжены фонари только в тех коридорах и галереях, которые туда ведут, так что, следуя по зажженным фонарям, легко найдешь дорогу.

— Спасибо! — поблагодарил его Марк-Алем.

Он вышел из зала и увидел, что все действительно так и было: фонари горели только в одном крыле. Он пошел в том направлении, прислушиваясь к звуку собственных шагов, звучавших, казалось, совершенно по-другому в полном одиночестве. Не заплутать бы мне тут, пробормотал он про себя пару раз. Наверное, было бы лучше выйти вместе с кем-нибудь другим, знающим дорогу. Чем дальше он шел, тем сильнее его охватывало чувство неуверенности. Следуя все время за горящими фонарями, он повернул в какой-то боковой проход и вновь вышел в очень длинную галерею. Повсюду пустыня. Тусклый свет фонарей терялся вдали. Он спустился на пару пролетов и попал в очень узкую галерею с арочными сводами. Фонари, все более редкие и тусклые, вели еще дальше. И сколько же еще так идти, пробормотал он про себя. В какой-то момент ему показалось, что на повороте галереи перед ним сейчас возникнет толпа людей с гробом сновидца, возможно так и не выбравшихся из огромного здания и все еще плутавших по его внутренностям. Если буду и дальше так бродить, то еще совсем немного — и я свихнусь, пробормотал он. Замереть на месте в надежде, что придет кто нибудь и покажет ему дорогу, или вернуться назад, к Интерпретации, чтобы выйти вместе с остальными? Последняя мысль показалась ему более разумной, но тут же его охватило сомнение; а если он не найдет Интерпретацию? Черт его знает, действительно ли эти тусклые фонари ведут туда, куда нужно.

Марк-Алем продолжал идти. Во рту у него пересохло, как ни пытался он себя успокаивать. В конце концов, даже если он и впрямь заблудится, даже если всю ночь тут проведет, невесть какая беда. Он ведь не в поле и не в лесу, а во дворце находился. Так он уговаривал себя, хотя испытывал настоящий ужас. Ну как бы он провел ночь среди этих стен, залов и пещер, переполненных сновидениями и сонными вскриками? Лучше уж в ледяном поле или в лесу, полном волков, чем тут. Стократ лучше.

Марк-Алем ускорил шаг. Сколько времени он уже так шел? Вдруг ему показалось, что он слышит какой-то отдаленный шум. Он замер. Наверное, мне мерещится, пробормотал он и пошел дальше. Чуть погодя гул повторился вновь, на этот раз более отчетливо, хотя было совершенно непонятно, откуда он доносился.

Ориентируясь по горящим фонарям, он спустился еще на пару пролетов и очутился в другом переходе, очевидно, на первом этаже. Гул то пропадал на какое-то время, то вновь возникал, теперь уже ближе. Марк-Алем, обратившись в слух, зашагал быстрее из страха упустить это жужжание, казавшееся ему теперь единственной надеждой. И действительно, оно то ослабевало, то усиливалось, однако не пропадало. Более того, в какой-то миг оно послышалось совсем рядом, но затем опять зазвучало приглушеннее. Марк-Алем уже почти бежал. Он не мог оторвать взгляда от конца галереи, где виднелся смутный прямоугольник, освещенный снаружи. Господь всемогущий, взмолился он, хоть бы там был выход.

Это и в самом деле был он. Марк-Алем подошел поближе и окончательно убедился, что это ворота. Он глубоко вздохнул и почувствовал, как все члены его расслабились, освободившись от сковывавшего их напряжения, ему даже показалось, что у него ноги подкашиваются. И вот так, вроде бы даже слегка покачиваясь, он подошел к воротам, сквозь которые вместе с холодным воздухом проникал и услышанный им ранее гул. Зрелище, ошеломительно распахнувшееся перед его глазами, когда он остановился на пороге, было более чем удивительным: задний двор Дворца, залитый светом фонарей, совсем не таких, как те, что висели внутри, беспокойным открытым светом, который где-то был немного приглушен туманом, а где-то, наоборот, лишь усиливал свое ледяное сверкание, оставляя яркие пятна на мокрой земле, по которой крутился ураган людей, лошадей и повозок, кто-то с горящими фонарями, а кто-то без них, все это в полном беспорядке, так что можно было подумать, что ты очутился посреди кошмара. Вся эта туманная дымка производила какое-то почти потустороннее впечатление из-за рваных отсветов фонарей и особенно из за конского ржания в тумане.

Он застыл словно пригвожденный к воротам, не веря собственным глазам.

— Что это? — спросил он кого-то, проходившего мимо с охапкой метел в руках.

Тот удивленно повернул голову, но заметил вышитую на одежде эмблему Табира и вежливо ответил:

— Это, уважаемый ага, перевозчики снов, разве не видишь?

Это и в самом деле были они. Как он сразу не понял? Вот же они, ходили повсюду в своих коротких кожаных куртках и перемазанных грязью сапогах, а на всех повозках, у которых колеса облеплены той же грязью, виднелись эмблемы Табира на облучке.

Взгляд Марк-Алема остановился на освещенной изнутри пристройке, справа во дворе, у входа в которую не прекращалось движение — входили и выходили перевозчики снов. Там, должно быть, и находилась Экспедиция, про которую говорили, что работа в ней не прекращается ни днем ни ночью. Сам не зная зачем, пробившись через круговерть людей и повозок, искавших место для стоянки, Марк-Алем добрался до помещения и зашел внутрь. Там на него обрушился оглушительный шум. На длинных скамейках сидели десятки перевозчиков снов, судя по всему, завершившие свои дела у окошечек приемки корреспонденции или ждавшие, пока подойдет их очередь, пили салеп или кофе, другие ели бюреки, приятный аромат которых заполнял все вокруг.

Марк-Алем протиснулся дальше сквозь толпу людей в кожаных куртках, беззаботно вертевшихся вокруг, чавкавших, смеявшихся и ругавшихся во весь голос. Так вот, значит, какие они, знаменитые перевозчики снов, которых с самого детства Марк-Алем представлял какими-то полубогами, легендарные курьеры, покорявшие дороги империи на своих голубых повозках. У многих из них были заляпаны грязью не только сапоги, но и локти, а у некоторых даже и спины, испачканные, возможно, во время попыток поднять завалившуюся повозку или упавшую лошадь. А на изможденных лицах виднелись следы усталости и бессонницы. Даже манера говорить, сродни всему остальному, у них была совершенно другая, не такая, как у внутренних сотрудников Табира, — острая, в чем-то даже бесстыдная, полная крепких выражений, словно блюдо, приготовленное с обжигающими приправами. Совершенно потерявшись среди всей этой суматохи, Марк-Алем принялся ловить обрывки разговоров. Здесь можно было узнать новости со всей империи. Курьеры рассказывали о дорожных приключениях, о сварах с тупоголовыми провинциальными чиновниками, с пьяницами — хозяевами постоялых дворов и с охранниками на пропускных пунктах.

Чей-то хриплый голос привлек внимание Марк-Алема. Не поворачивая головы и не пытаясь что-нибудь разглядеть, он просто старался разобрать слова. А кони мои с места не трогаются хоть тресни, рассказывал незнакомец. Стоят как вкопанные, ржут, на пену уже все изошли, и ни шагу вперед. Я был совершенно один, на выезде из Енишехира, захолустного городишки, где принял в доставку совсем немного сновидений, всего пять общим счетом, и это все, что они собрали за целый месяц, сами можете представить, какая это глухомань. Ну вот, а кони ни с места. Я им всыпал плетки, спины все в крови уже, а они не трогаются с места, как бывает, когда перед ними покойник. Огляделся вокруг. Голая степь, ни могил, ни могильных знаков нигде нету. Пока я ломал голову, что же делать, вдруг вспомнил о папке со сновидениями, которую только что забрал в Енишехире. Может, это из-за них лошади с места сойти не могут, думаю. Ведь сон и смерть это одно и то же. Не откладывая в долгий ящик, открыл сумку и достал енишехирскую папку. Слез с повозки и положил папку прямо на землю, на поле, залез обратно, взгрел лошадей, и они понеслись как ветер. Черт бы все это побрал, говорю себе, вот в чем, оказывается, дело. Остановился, вернулся на повозке туда, где оставил папку, но стоило мне ее поднять и положить в повозку, кони опять застыли на месте, удила в пене, ржут, всё как и раньше. Ну и что же мне делать? Я доставил тысячи сновидений, но такого со мной никогда не случалось. Решил вернуться в Енишехир, без папки. Оставил ее прямо посреди степи, так и сделал. А там началась грызня с начальником местного отделения Табира. Я ему говорю: никак не могу взять твои сновидения, пойдем, сам посмотришь, стоит только положить твою папку в повозку, как лошади шагу ступить не могут, а тот дуболом орет: уже пять недель как никто у нас не забирает сновидения, а теперь еще и ты хочешь их у нас оставить, я буду жаловаться, напишу прямо в Генеральную дирекцию и самому Шейхуль-Исламу. Пиши письма и жалобы кому хочешь, говорю ему, у меня кони с места тронуться не могут, и я не могу бросить без доставки другие пакеты из-за твоих задрипанных пяти снов. Ну, от таких слов эта краснорожая скотина просто взбеленился: ну конечно, вот, значит, как вы относитесь к нашим сновидениям, вам по душе только сновидения столичных разукрашенных барышень и артистов, а наши для вас, значит, слишком неотесанные. А вот правительство провозгласило, что именно как раз эти, наши, и являются подлинными народными сновидениями, поскольку происходят из самой основы государства, а не от этих изнеженных модников. Орет и орет эта погань, так что у меня уже никаких нервов не осталось, и господь только знает, как я вообще сдержался и не приложил его палкой. Нет, бить я его не бил, но уж чего только ему не наговорил. Я уже озверел и от дороги, и от задержки и нашел повод облегчить душу. Обложил как следует и его самого, и его городишко, и его вонючую супрефектуру, которую даже деревенским кварталом не назовешь, где живут только пьяницы и свихнувшиеся придурки, которые даже нормальных снов увидеть не могут, а от их сновидений лошади шарахаются. Была бы моя воля, продолжал я, после всего этого лишил бы Енишехир права на рассмотрение их сновидений по меньшей мере лет на десять. Он совсем взбеленился и пеной брызжет почище моих коней. Я, говорит, доложу о твоих словах, а я ему пригрозил, что, если только попробует это сделать, я тоже сообщу куда надо об оскорблениях, которыми он осыпал Табир Сарай. Что? — завопил он, я оскорблял священный Табир-Сарай? Да как ты смеешь такое говорить? Оскорблял, говорю я, назвал его скопищем барышень и разукрашенных артистов. Тогда этот тупица бросает орать и начинает плакать и умолять. Не губи меня, ага, у меня, говорит, жена и дети, не делай этого.