Исай Кузнецов – Великий Мусорщик (страница 30)

В дортуарах и классах у Гона царила такая чистота, что можно было лизать полы, не рискуя занозить язык или слизнуть хоть малейшую пылинку. В этом убеждался лично каждый вновь прибывший.

В идеально чистых классах велась учебная и воспитательная работа в соответствии с инструкцией. Но главные воспитательные средства, дававшие столь блистательные результаты, не имели к инструкции никакого отношения, хотя, не соответствуя ее букве, они придерживались ее духа.

Каждый вновь прибывший проходил так называемое омовение. Его раздевали донага и в течение пяти минут поливали десятипроцентным раствором карболки из мощного брандспойта. Помимо чисто гигиенической стороны, эта процедура служила и целям дисциплинарным: если нарушитель пытался протестовать, скандалить и возмущаться, его подвергали повторному “омовению”. Охотников испытать действие брандспойта в третий раз, как правило, не находилось.

Вслед за “омовением” следовало “промывание” касторовой клизмой для очищения желудка и кишечного тракта от засорения и возможной инфекции. В процессе дальнейшего обучения подобные “промывания” весьма действенно использовались как стимул к успешному усвоению учебной программы.

Впрочем, обе эти процедуры использовались и в других санлагах. Личным изобретением Гона был так называемый полигон – им самим разработанный способ приучить нарушителей к чистоте.

К деревянному бараку подъезжала ассенизационная цистерна, и через отверстие в стене все ее содержимое опорожнялось в помещение, которое и следовало воспитанникам санлага вычистить и вымыть до полной стерильности. Таким образом им удавалось на практике изучить само понятие стерильности. Разумеется, стерильность подразумевала и полное отсутствие запаха. На этот счет Гон не делал никаких скидок.

После работы на “полигоне” следовало, разумеется, новое “омовение”, так как чистота – залог здоровья.

В итоге за срок своего пребывания в СИЛ нарушители Законов и Установлений Нового Режима по части гигиены получали наглядный и впечатляющий урок.

Прибытие в лагерь грузовика с двумя десятками участников оргии было событием чрезвычайным. Как правило, нарушители доставлялись по одному, редко по два, по три, причем вместе с ними приходила сопроводительная бумага с пояснением характера допущенного ими нарушения.

Эти прибыли безо всяких сопроводительных документов. Вина их оставалась неизвестной, но сопровождавший их карган передал Гону распоряжение держать всех на самом строгом режиме.

А потому сразу же после “промывания” Гон направил их не в классы, а к деревянному бараку, возле которого уже стояла ассенизационная бочка. Гон, любивший лично наблюдать за работой на “полигоне”, собирался отправиться к бараку, когда ему передали телеграмму от Гельбиша с требованием немедленно доставить пятерых из вновь прибывших в его личное распоряжение.

Предстояло отобрать наиболее подходящих, то есть таких, кто еще мог сносно держаться на ногах после всех процедур.

По дороге к бараку Вурмиш вспомнил человека, назвавшего себя Кандаром, и решил заодно привести его в чувство.

Отобрав пятерых, он отыскал наглого самозванца.

– Имя! – рявкнул он, прищурив свои и без того крохотные глаза.

– Я Лей Кандар! – ответил Диктатор. – Я уже дважды назвал вам свое имя. То, что происходит в лагере, – преступление, и я… Я заставлю вас за все это ответить!

Пораженный беспримерной дерзостью этого типа, Гон медленно засучил рукава и уже занес руку для удара… Но не ударил.

Перед ним стоял человек, столь разительно похожий на Диктатора, которого он еще недавно принимал в лагере, что ударить его он так и не решился, хотя не сомневался, что этот негодяй просто дурачит его.

– В карцер! – приказал он, но как-то неуверенно, так что стоявший рядом надзиратель не расслышал его. – В карцер! – повторил он уже громче, и несчастного Диктатора тут же схватили и поволокли из барака.

Карцер представлял собой узкий колодец, в котором можно было только стоять. Правда, стенки его были выложены кафелем и ежедневно промывались дезинфицирующим раствором. Кандара опустили в колодец и накрыли стеклянным колпаком с отверстиями для воздуха. Над колпаком висела мощная электрическая лампа, так что и сквозь закрытые веки свет ее беспощадно резал глаза.

Пытка, подумал Кандар. Пытка, самая изощренная. В моей стране, которой я обещал самое прекрасное будущее… Однако пытка продолжалась не так уж долго. Гон Вурмиш, пораженный необычайным сходством, пришел к выводу, что от этого подозрительного типа следует любым способом избавиться. Надежнее всего просто ликвидировать его, тем более что прибыл он сюда безо всяких документов. Неизвестно только, как такая ликвидация может обернуться в дальнейшем для самого Вурмиша.

Существовал еще один способ избавиться от нежелательного субъекта. Среди поступавших в его лагерь порой оказывались психические больные. Таких в сопровождении двух надзирателей отправляли в бывшее императорское имение, где помещался сумасшедший дом.

Никто не посмеет обвинить его в нераспорядительности и нарушении законности, если он отправит туда человека, называющего себя Леем Кандаром.

Так он и сделал.

Глава двадцать шестая

Доктор Сум Гарбек окончил медицинский факультет в Болонье по кафедре психиатрии еще во времена Имперской Республики. В университете он подружился с одним польским евреем, который безуспешно пытался убедить его в том, что психиатрия не наука, а блеф и что человеку не столько важна психика, сколько скелет. Гарбек и сам догадывался, что психиатрия – дело темное, но это его вполне устраивало. Он стал психиатром, а польский еврей вернулся в Польшу и в результате известных событий оказался в России, где и запропал окончательно.

Гарбек считал его ненормальным, как и его друга, итальянца Луиджи, мечтавшего превратить Италию в коммунистический рай. Гарбек был убежден, что нормальных людей вообще не существует, поскольку нельзя считать нормальными ни тех, кто мирится с существующим положением вещей, ни тем более тех, кто пытается его изменить.

В отношении самого себя Гарбек терзался сомнениями. Понимание того, что все люди ненормальные, хотя и выделяло его из числа “всех”, но отнюдь не вселяло уверенности в собственной нормальности: если все – сумасшедшие, то и он, естественно, не может быть исключением… Словом, он уподоблялся некоему критянину, утверждавшему, что все критяне – лжецы. Выпутаться из этого силлогизма ему никак не удавалось.

Однако сомнения в собственном психическом статусе ничуть не помешали Гарбеку стать выдающимся психиатром, то есть он научился проводить различие между сумасшедшими, которых можно держать на свободе, и сумасшедшими, требующими не столько лечения (в излечение душевнобольных доктор Гарбек не верил), сколько изоляции.

Вскоре после Революции 19 Января его вызвал Фан Гельбиш и предложил возглавить Психиатрическую службу Лакуны. Гарбек с присущей ему осторожностью дал понять всемогущему Министру Порядка (несомненно, человеку ненормальному), что в силу особых свойств характера предпочитает практическую деятельность и к руководящей работе не способен. Он порекомендовал на этот пост своего друга, достаточно сумасшедшего, чтобы не только согласиться, но и порадоваться столь высокому доверию.

Со своей стороны, Фан Гельбиш, убежденный, что отказываться от такого предложения может только человек умственно неполноценный, не стал настаивать, и в конечном счете доктор Гарбек оказался в Гарзане в должности руководителя Психиатрической клиники имени Лея Кандара.

Имя Диктатора было присвоено клинике по просьбе самого Гарбека, надеявшегося своим ходатайством подчеркнуть преданность Новому Режиму. Однако существовало еще и тайное соображение: доктор Гарбек считал Диктатора самым законченным сумасшедшим из всех сумасшедших Лакуны. И естественно, полагал, что его имя, как никакое другое, подходит подобному заведению.

Просьбу удовлетворили, и всякий раз при взгляде на желтую вывеску с именем Лея Кандара Гарбек незаметно подмигивал кому-то, кто был бы способен понять ее скрытый подтекст, быть может, своему университетскому другу, польскому еврею, затерявшемуся в далекой России.

В тех же целях подтверждения собственной лояльности доктор Гарбек сочинил проект, в котором предлагал содержать противников Нового Режима в специальных психиатрических клиниках, поскольку всякий протест против существующих условий жизни есть первейший признак нарушения нормальной психики. О своей уверенности, что те, кто мирится с идиотскими установлениями Нового Режима, столь же безумны, он, разумеется, умолчал.

Фан Гельбиш ознакомился с проектом Гарбека и одобрил его. Однако Диктатор нашел, что проект противоречит его идеям, и написал на полях резолюцию: “Будет здоровым тело, будет здоров и дух!”

Тем не менее этим Гарбек добился своей цели: преданность была должным образом оценена, и его наградили орденом Сана первой степени.

Когда в кабинет доктора Гарбека с решетками на окнах и портретом Лея Кандара, облаченного в белый халат, ввели несчастного Диктатора, Гарбек сразу же уловил сходство больного с тем, кто был изображен на портрете. Не вызывало сомнения, что именно это невероятное сходство послужило источником душевного заболевания.