Исай Кузнецов – Великий Мусорщик (страница 19)
– Ну да, ну да… Небось и имя теперь другое. Только я-то тебя хорошо помню. Да и ты меня не мог забыть. Сколько раз ночевал в моем доме… Ну а коли не меня, так мою старшую дочку Геду небось помнишь? – И снова подмигнув, захихикал.
– Нет, нет! Вы ошибаетесь! – повторил Кандар.
– Понятно. Не доверяешь. И верно, за двадцать лет с человеком всякое случиться может. Многие под Новый Режим подделались, твоему братцу задницу лижут да от удовольствия причмокивают. Только Сургут не таковский! Меня не так легко обратать! – Он вдруг опять захихикал. – А братца твоего знаешь, как доченька обвела? Смех, да и только…
– Я ничего не хочу знать, – крикнул Кандар. – Вы меня путаете с… этим Куном, я не Кун!
– Ну ладно… Коли уж и ты не ты, так и вовсе всему конец! – Сургут насмешливо поглядел на Кандара и сплюнул. – Я-то подумал: Кун вернулся, значит, конец дурачку Диктатору, да заодно всем его глупостям да санлагам. А ты, оказывается, и не ты вовсе. – И он, снова сплюнув, побежал в кусты, неловко перепрыгнув через придорожную канаву.
Водитель автобуса уже сидел на своем месте и методично нажимал на грушу клаксона, пронзительным гудком давая знать, что пора трогаться. Кандар снова уселся у окна, поглядывая, как пассажиры бегут к автобусу.
Кандар сидел подавленный. То, что его приняли за Куна, вообще-то неудивительно. Все-таки братья, фамильное сходство могло обмануть Сургута. Но то, что люди ждут возвращения Куна, оказалось для него новостью самой неожиданной. Значит, не так уж неправ Фан Гельбиш со своей подозрительностью и вечными поисками заговоров. Кандар попытался уверить себя, что Сургут просто отщепенец, один из тех, кто полжизни проводит в санитарно-исправительных лагерях, “санлагах”, как он выразился. Но тут же вспомнил, как смеялись над ним, над своим Вождем и Диктатором, все эти молодые ребята. Не нашлось ни одного, кто бы остановил их, пристыдил…
Гельбиш прав! Тысячу раз прав! Мало усилить пропаганду новых идей! Надо увеличить число лагерей, вот что он сделает в первую очередь, когда вернется. Он слишком мягок, слишком терпим! Прошло почти три десятилетия с тех пор, как начался процесс преобразования, а до сих пор не удалось покончить даже с употреблением ндиры!
Он украдкой оглядел пассажиров. Девушка, показавшаяся ему знакомой, что-то шептала своей рыжей подруге. При этом она повернулась так, что Кандар увидел ее лицо, на редкость привлекательное. Он снова подумал, что где-то видел ее. Из всех пассажиров она одна не смеялась, по-видимому занятая какими-то своими мыслями. Но ее странно взволнованный и какой-то отрешенный взгляд вызвал в нем воспоминание о молодых богомолках в старинном польском городе Ченстохове, куда он попал во время своего свадебного путешествия, в дни праздника Ченстоховской Матки Боски, Черной Мадонны. Он вспомнил улицу, заполненную богомольцами, ползущими к собору – богатыми и нищими, женщинами, стариками, детьми, в жалких отрепьях и в роскошных нарядах. Объединенные общим порывом, они ползли, подымались на колени, крестились, бормотали молитвы и снова ползли, ползли… Кандар всегда вспоминал об этом с ужасом и отвращением.
Откуда у девочки, выросшей в обстановке новой здоровой жизни, такой отрешенно-молитвенный взгляд?!
Кандар почувствовал, что смертельно устал. Сказалась и бессонная ночь с ее тревогами, и многочасовая езда в тряском автобусе, и нахлынувшие в дороге впечатления. Он закрыл глаза и сразу уснул.
…Гар Кандар, широко расставив ноги в высоких охотничьих сапогах, глядя на него в упор, громко хохотал. Хохотал точно так, как тогда в Вене, когда незадачливые посланцы просили его стать президентом Лакунской Имперской Республики.
– Менс сана ин корпоре сано… – с трудом, сквозь смех, повторял он. – Менс сана ин корпоре сано…
Отхохотавшиеь, он вытащил огромный платок и вытер выступившие от смеха слезы.
– Бедняжка! – сказал он. – Бедняжка…
Лей Кандар увидел, что стоят они посреди заброшенной деревушки, мимо которой он проезжал утром. Ветер раскачивал широко распахнутую дверь полуразвалившегося дома, и жалобный скрип проржавевших петель нестерпимо терзал слух.
– Где люди? – спросил отец.
– Не знаю, – пролепетал Диктатор.
– А я знаю! – подмигнул он, совсем как Сургут. – В санлагах!
Отец достал из кармана плитку ндиры, отломил кусок и сунул Кандару в рот. Кандар почувствовал гнилостный вкус, но почему-то покорно начал разжевывать медленно размягчавшуюся массу.
– Лакуна – большой хлев, – сказал Гар Кандар. – Авгиевы конюшни. Ты возомнил себя Гераклом, бедняжка?
И он снова оглушительно захохотал…
Кандар открыл глаза. Авгиевы конюшни… Геракл… Слова из подлой фальшивки, выдаваемой за предсмертное письмо Лиллианы. Отвратительный сон. Почему-то больше всего показалось ему обидным, что он покорно, пусть даже во сне, жевал проклятую ндиру.
Натужно гудел мотор. Автобус карабкался вверх по дороге, петлявшей среди поросших лесом обрывистых скал. Кандар выглянул в окно. Казалось, что сейчас колеса соскользнут с узкой полоски дороги и автобус полетит в пропасть, туда, где далеко внизу зеленеют кроны деревьев.
Мелькнул полосатый столб с полустершейся цифрой 148. Кандар поднялся и, заглянув в кабину, попросил водителя остановиться. Водитель удивленно взглянул на него и как-то странно улыбнулся. Через несколько минут автобус остановился у столба с цифрой 149. Кандар сошел. Оглянувшись, он заметил Сургута, который, подмигивая, помахал рукой.
Автобус, обдав Диктатора облаком вонючего дыма, скрылся за поворотом, мелькнул на новом витке серпантина и снова исчез. Диктатор огляделся. Слева, вдоль дороги над пропастью тянулся невысокий барьер, расписанный белыми и черными полосами. Отсюда хорошо просматривалась линия, за которой обрывалась редкая растительность и начинались голые скалы, казавшиеся голубыми. А еще дальше и выше – двугорбая вершина Гонша, покрытая вечным снегом. По другую сторону дороги, тесня ее к пропасти, нависали черные, изъеденные трещинами, слезящиеся скалы.
Когда-то давно он проезжал тут, направляясь в Гарзан. Впереди шел грузовик с сакваларами, за ним его “бьюик”, две машины с членами Совета при Диктаторе и позади второй грузовик с сакваларами. В те времена здесь еще бесчинствовали банды его братца, и Гельбиш направил с ним усиленную охрану, а на всем его пути были расставлены патрули из гарда особого назначения.
Кандар навсегда запомнил скрытую враждебность нависших над дорогой скал, готовых обрушиться на его машину и сбросить ее в пропасть, ощетинившуюся верхушками вековых деревьев. Тогдашнее ощущение грозной, притаившейся опасности сейчас вернулось к нему. Да, борьба с Лакунской Вандеей закончилась его победой. Однако он никогда не мог побороть в себе глухую неприязнь к этому бессмысленному нагромождению скал. В неприступном величии Гонша и окружающих гор воплотилось для него все искони враждебное его преобразованиям.
Здесь, в горах, добывают серое вонючее вещество, из которого изготовляется гнусная одуряющая отрава, здесь, в горах, укрывались банды Куна, здесь тайными горными тропами контрабандисты переправляют в Лакуну запрещенные товары. А теперь эти горы дают приют его дочери, предавшей своего отца и его идеи!
Именно горы своим первозданным хаосом питают в здешних жителях вздорное своеволие, именуемое ими свободой, стремление к анархии, ничем не ограниченный индивидуализм…
Горы надо обуздать! Уничтожить их неприступность, проложить дороги, внести в этот хаос гармонию и дисциплину. Конечно, такая титаническая задача потребует усилий всего народа. Что ж, быть может, именно такого дела, величественного по замыслу, и не хватает его режиму, чтобы объединить нацию, дать ей высокую, благородную цель.
Его вдруг захватила эта мысль. Он представил себе, как отряды строителей взрывают мрачные надменные скалы, как ложатся широкие прямые дороги, а вдоль дорог вырастают селения, фруктовые сады, плантации, санатории… Он повеселел и сделал несколько упражнений с приседаниями.
Внезапно он услышал шаги, обернулся и увидел граненый ствол допотопного охотничьего ружья, недвусмысленно направленный на него. Перед ним стоял толстенный парень в белой, заляпанной грязью рубахе, с рыхлым оплывшим лицом, лишенным растительности, один из тех, у кого, согласно законам Лакуны, нет права иметь потомство.
– Пошли! – произнес толстяк писклявым голоском.
– Куда? – спросил растерянно Диктатор.
– А туда, куда надо, – пискнул толстяк, ткнув его ружьем в грудь. – Иди, иди! Двигай!
Кандар хотел было назвать себя, но решил, что его имя не произведет впечатления на этого дебила. Однако не мог же Диктатор Лакуны безропотно подчиниться какому-то идиоту с доисторическим, чуть ли не кремневым ружьем!
Быстрым и сильным ударом он повалил толстяка на землю и протянул руку, чтобы схватить упавшее на дорогу ружье. Но в этот момент кто-то сзади ударил его по затылку с такой силой, что Кандар тут же потерял сознание.
Очнулся он в полутемной землянке на грязном сыром тюфяке. Прямо над ним нависал скошенный потолок из полусгнивших бревен. В крохотное незастекленное окошечко бил яркий солнечный луч, отбрасывая на земляной пол узкую полоску света. В землянке никого не было. Преодолевая нестерпимую боль в затылке, Кандар с трудом поднялся с тюфяка и подошел к обитой железом дверце. Попытка открыть ее окончилась неудачей: дверь была заперта снаружи.