Исай Калашников – Повести (страница 50)

— Что я говорил? Не надо было отсюда уходить, вот что я говорил! — закипятился Лешка. — Прилетали за нами.

— Помолчи ты, помолчи! — Мартын Семенович поднес осколок к глазам, зачем-то посмотрел сквозь него на болото. — Никто не прилетал, зря не бушуй. Стали бы приборы хрустать? Но кто же тут был — в этом гвоздь. Упустили, прошляпили…

— Упустили, — согласился Жаргал. — Жалко, а сделаешь что? Прошлогодняя трава зеленой не станет. Но, что дорога есть, теперь точно знать будем. Искать завтра пойду.

Жаргал вроде бы успокоился, но, когда они с Лешкой стали делать балаган, он несколько раз повторил:

— Зачем приборы бил? Какой человек нехороший.

— Что тебе эти приборы! — наскочил на него Лешка.

Он злился на обоих одинаково. Проморгали, теперь стонут. Приборы ему жалко! Да пропади они все до одного, если от них толку нет. Нашел о чем жалеть. Дома, в школе, и то таких чудаков не было. Сенька Гаврилов однажды потерял ранец с учебниками и тетрадями, так нисколько не переживал… Мать поругала немного и новый ранец, новые учебники купила.

Сделали балаган, надрали коры и насшивали берестянок. Вечером у костра Мартын Семенович и Жаргал долго обсуждали, что делать дальше. Жаргал хотел сразу же приняться за розыски дороги, но Мартын Семенович с ним не соглашался.

— Прежде всего требуется найти пропитание, — говорил он.

Лешка свернулся калачиком у огня, положил голову на рюкзак с корнями, закрыл глаза. Спать не хотелось и разговаривать не хотелось. С корней, должно быть, мучила изжога. Как им не надоест спорить? Целый час — об одном и том же.

— Наверно, близко выход, найду скоро.

— Скоро не найдешь — следа нету. Может, еще неделю тут придется торчать.

— Зато будем знать: выйдем.

— И так известно: вековать тут не будем. — Мартын Семенович понизил голос. — Только бы силенок хватило. Тяжело вам на одних корнях, парнишка совсем охлял.

Лешка не совсем понял, что значит слово «охлял»; какое-то, видимо, бородатое словечко, но ясно, что Мартын Семенович считает: дошел. Потаскай носилки туда-сюда без всякой пользы — дойдешь! Мартын Семенович с виду маленький, а весу в нем достаточно.

— Замечательный парнишка, — вполголоса продолжал Мартын Семенович. — В отца пошел. Чтоб лениться или киснуть — этого нет. Едва живой от голода, а… Да что я тебе говорю, сам знаешь! Он еще не раз утятиной накормит.

«Утятина пришлась ему по вкусу», — думал Лешка все еще сердито, но уже не очень. Наконец-то этот вредный старикан понял: не одни таежники что-нибудь стоят. Вот как тяжело было — вытерпел. А селезня кто поймал?

— Подкрепимся, тогда и по болоту, по тайге лазать будет легче. Ты можешь сделать что-нибудь вроде котелка?

— Попробую.

— Хорошо бы сделать. Эти же корни, если сварить, много лучше. Мяса добыть надо. Петли поставить.

Засыпая, Лешка подумал, что Мартын Семенович рассуждает правильно. Надо уток наловить. Медведя…

Во сне он видел себя за большим столом. Дымились большие жаровни с мясом, тарелки с супом. Напротив сидел Мартын Семенович, грыз крепкими зубами кость и весело подмигивал.

Сон так врезался в память, что утром Лешка еле проглотил сухие, отдающие гарью корни.

Пошел на болото. Сидел там и этот, и следующий день впустую. Очень уж близко от самолета поставили берестянки. Жаргал звякает железом — все слышно. Утки только сядут — дзинь, дзинь… Фырр — утки улетели. Голый, с берестянкой на голове, Лешка вылезал из вонючей воды, отдыхал на солнце. А у самолета все дзинь да дзинь. Побежал Лешка на табор. У балагана возится с тросами Мартын Семенович. Жаргал на камне долбит раскаленную железку.

— И-за тебя голодные сидим! — набросился на Жаргала Лешка. — Всех уток распугал.

Жаргал толкнул железку в огонь, подул на обожженные пальцы.

— Ладно, не буду больше стучать, на болоте вместе посидим.

Податливость Жаргала смягчила Лешку.

— А что ты делаешь?

— Вот… — Жаргал поднял оструганную березовую палку, приложил к концу коряво оттянутую железку. — Привяжем — рогатина будет.

— На медведя пойдем?

— На медведя пойдем, — отозвался Жаргал просто и буднично.

Лешка верил и не верил. Представил, как он с этой рогатиной идет на косматое страшилище, и ощутил в груди холодок.

— Нам и уток хватит, если с умом ловить, — рассудительно, невольно подражая неторопливости Жаргала, сказал он.

На другой день им повезло прямо-таки невероятно. И он и Жаргал принесли на табор по утке. Но потом снова началась полоса неудач. И Жаргал сказал, что хватит мокнуть в воде, надо ставить петли. Однако утром Лешка не выдержал.

— Пока собираешься, я посижу.

Камыши в неверном свете рани темнели грядами; над ними с коротким посвистом крыльев проносились утки. Трава, кусты были мокрыми от росы. Неосторожное прикосновение к ветке — ливнем сыплются холодные капли. Пока дошел до болота, весь промок и продрог. Нехотя разделся. Вся кожа на теле покрылась пупырышками. Он оглядел себя, остался недоволен — ощипанный селезень. Зябко поеживаясь, потихоньку пошел в воду. Она была теплой и приятно ласкала голые ноги. Подобрался ближе к камышам, надел на голову берестянку и сел на мягкое дно. Вода теперь была до горла и грела его лучше любого одеяла.

Прямо перед ним на полнеба разлилась заря. Вода плескалась пестротой малиновых бликов. Медленно, незаметно заря бледнела, становилась прозрачнее, и вдруг ее прошили раскаленные нити. Это солнце брызнуло первыми лучами. Болото разом вспыхнуло: запылали верхушки осоки, метелки камышей, рябь воды меж камышами. Лешка позабыл, зачем пришел на болото, поднял берестянку на лоб, зажмурился от лучистых звонких красок. Впервые за все время он ощутил свое родство с этим огромным миром красок, звуков, запахов. И все, что мучило, раздражало и злило его с тех пор, как уехал из дому, показалось сейчас таким ничтожным, что даже стыдно было вспомнить, как он ныл и хныкал. Сейчас он верил, что все будет хорошо; не может быть плохо человеку, когда сверкает такой ливень красок, если человек, как любит выражаться Мартын Семенович, не размазня, не тюря. А разве он тюря? В отца пошел… — так сказал о нем тот же Мартын Семенович. Хвалит… А в кого бы ему быть, если не в своего отца? Старик, а таких пустяков вроде бы не понимает.

За камышами тяжело плюхались на воду утки, призывно покрякивали, булькались и хлопали крыльями. Отдельные звуки сливались в сплошной неумолчный гомон. Лешка толкнул со лба берестянку, затаился.

Сбоку что-то всплеснулось. Лешка повернул голову. Из-за камышей выплыла большая, толстая и важная кряква. За ней тянулись четыре утки поменьше, наверно, выводок, утята, ставшие почти взрослыми, «Тю-тю-тю, тю-тю-тю», — разговаривали утята и совали плоские коричневые носы в воду. «Кря-я, кр-р-яа», — ворчала на них утка-мать.

Между Лешкой и утками из воды торчали берестянки. «Испугаются или нет?» — подумал он. Недалеко от берестянок утка вытянула шею, повернула голову направо, налево, как бы осматривая незнакомые предметы со всех сторон. Не обнаружив ничего подозрительного, опустила клюв в воду, опрокинулась, выставив наружу острый хвост. Утята шустро обогнули берестянки, направились прямо к Лешке. Вынырнув, утка недовольно крякнула, обогнала утят и оказалась в двух шагах от Лешки. Он застыл, затаил дыхание. Прямо на него смотрели круглые в радужном ободке глаза птицы. Но и тут она не нашла ничего, что испугало бы ее, приподняла крыло, потеребила клювом перья под мышкой, еще раз посмотрела и нырнула. Лешка чуть было не бросился к ней. И ладно, что удержался. Должно быть, не найдя корма, она сразу же вынырнула. Ближе подплыли утята. У Лешки от сдерживаемого дыхания распирало грудь и шумело в голове. Медленно-медленно начал он вытягивать руки к утке, и в это самое время она нырнула опять. Он поймал ее прямо за шею. Вода вокруг него закипела, забурлила, по берестянке застучали брызги. Утята бросились в разные стороны, шлепая по воде крыльями и красными лапками, громко крякая…

XIII

Антон тоже пробовал добыть пропитание.

К соленому озерку он пришел, не имея понятия, как будет охотиться на коз. Раньше ему доводилось убивать не только коз, а и сохатых, и изюбрей, так то — с ружьем. Поймал на мушку передние лопатки, шарахнул жаканом — готово дело, любой гуран с копыт долой. Тут одна надежда — нож.

Осмотрелся. У озерка засаду устроить невозможно: кустарники, деревца растут далековато от берега. Пока пробежишь это расстояние, козы будут черт знает где. Засесть у тропы? А что, можно. Спрятаться есть где, и козы тропу не минуют. Худо, что даже малое движение воздуха по направлению к козам запросто выдаст его. Козы, они чуткие, а дух от него исходит густой и крепкий. Одежда-то вся пропиталась по́том.

Антон спустился обратно в лес, нашел один из великого множества горячих родников, разделся догола, вымыл свое тело, выстирал одежду, сапоги и те сполоснул. Теперь от него не будет за километр разить прогорклым запахом.

Место для засады выбрал на повороте тропинки. Очень удобное место попалось. Из-за веток стланика он мог еще издали заметить козу и заблаговременно приготовиться к встрече. Сел на караул под вечер. В лесу было очень тихо, время тянулось медленно. Солнце добела раскаленной сковородкой висело на одном месте, будто его привязали. Дома солнце и не замечаешь — виси оно на одном месте хоть трое суток, даже не почешешься. В избе прохладно от свежескошенной травы, натрушенной па пол, свежестью и медом пахнет. Любит Наташка пол застилать травой. Чем она сейчас занимается? На работе за коммунизм борется или дома? Какой день-то сегодня? Если воскресенье, то дома. Нарвет на грядках огурцов, луку, редиски, искрошит, заправит сметаной, натрескается как надо… Обожди же, я тебе все припомню! Я твои новые кудри расчешу, обратно раскудрявлю, дура этакая! Другая бы получала от мужа деньги и помалкивала, а то и спасибо говорила, а эта — нет, в сознательность ударилась…