Исабель Альенде – Виолетта (страница 47)

— Говорят, это пропавшие крестьяне, те самые, кого забрали через несколько дней после переворота, помните?

Поначалу официальная версия свелась к тому, что произошел несчастный случай, — возможно, туристы задохнулись в пещере ядовитыми газами; позже всё списали на месть партизан или ссору среди бандитов, которые поубивали друг друга; наконец, под давлением общественного мнения, католической церкви и того факта, что во всех найденных черепах были обнаружены пулевые отверстия, власти объявили, что люди в пещере были казнены солдатами, которые действовали по собственному почину и без ведома командиров и просто перестарались, стремясь спасти родину от угрозы коммунизма. Виновные будут должным образом наказаны, заверили власти, делая ставку на то, что у людей плохая память и достаточно потянуть время, чтобы запутать улики.

Вокруг пещеры возвели забор и протянули колючую проволоку, чтобы отрезать путь любопытным: журналистам, юристам, международным делегациям, зевакам, без которых никогда не обходится, и, наконец, молчаливым паломникам — родственникам пропавших, — многие из них пришли издалека, неся с собой фотографии жертв. Отделаться от них обычными способами не удалось. Они встали лагерем на склоне холма и провели там несколько дней и ночей, дожидаясь, когда им выдадут останки. Представители власти вошли в пещеру, укутанные с ног до головы, в масках и резиновых перчатках, и вынесли наружу тридцать два черных пластиковых мешка, а паломники тем временем пели революционные песни, которых в этих местах не слышали уже много лет и все-таки не забыли. Эти люди хотели покончить с неопределенностью; они годами искали своих пропавших близких, надеясь, что те еще живы и однажды вернутся домой. Среди пришедших была Факунда, скрюченная артритом, но такая же сильная, как и всегда, — она стояла возле пещеры вместе с другими.

Поскольку шли дни, а шум все не утихал, правительство распорядилось провести расследование, и наконец несколько недель спустя родственникам предполагаемых жертв разрешили принять участие в опознании. Это был способ положить делу конец, удовлетворив их требования, — к тому времени судебно-медицинская экспертиза уже определила, кому принадлежали кости, но отчет был опечатан до дальнейших распоряжений.

Факунда связалась со мной, и я села в поезд до Науэля, чтобы отправиться с ней в казармы. Стояла осень, природа сменила краски, воздух был прохладен и влажен, вскоре ожидались дожди. В казармы созвали семьи местных крестьян, арестованных в первые дни военного переворота и так и не вернувшихся, — среди них были и четверо братьев, арендаторов из поместья Моро, младшему из которых было только пятнадцать. В тех местах все друг друга знали, Камило, не то что сейчас, когда сельское хозяйство индустриализировано, земли принадлежат корпорациям, а крестьян заменили сезонные рабочие, чужаки без корней. Тогда же люди были связаны кровными узами, все они появились на свет и выросли в этих краях, вместе ходили в школу, играли в футбол, влюблялись и женились промеж себя. Народу здесь жило немного, молодежь уезжала в города в поисках заработка и лучшей жизни, и стоило кому-то исчезнуть, об этом быстро все узнавали. Пропавшие были чьими-нибудь родственниками и друзьями, у них были имя, семья и близкие, которым их очень недоставало.

Мы простояли в очереди почти два часа; нас было около двадцати женщин и несколько детей, цеплявшихся за материнские юбки. Большинство этих женщин знали друг друга, их объединяли узы родства или дружбы; у большинства были индейские черты, поскольку родились они от смешанных браков, распространенных в этих местах. Тяжелый труд и бедность наложили на них отпечаток; многолетние страдания придавали им скорбный вид. Они носили подержанную выцветшую одежду, которую привозили из Соединенных Штатов и продавали на блошином рынке. Те, что постарше, и одна беременная уселись на землю, но Факунда не садилась, она стояла, неподвижная и прямая, насколько позволял артрит, вся с ног до головы в черном. В ожидании трагической новости лицо у нее застыло, но не от горя, а от ярости. С нами были два адвоката-правозащитника, присланные кардиналом, журналистка и телеоператор.

Я стеснялась своих американских джинсов, замшевых туфель и сумочки от Гуччи, я была выше ростом и белее остальных, но ни одна из этих женщин не подала виду, что заметила мою дорогую буржуазную одежду; они приняли меня как свою, нас объединяло общее горе. Меня спросили, кого я ищу, и, прежде чем я успела ответить, вмешалась Факунда.

— Брат; она ищет брата, — сказала она.

И тогда я поняла, что Аполонио Торо действительно был мне братом. Примерно того же возраста, что и Хосе Антонио, он присутствовал в моей жизни с тех пор, как я себя помню. Я молча молила небеса, чтобы не нашлось никаких доказательств того, что он убит, — в некоторых случаях неопределенность предпочтительнее уверенности. Я мечтала, чтобы Торито ушел в отшельники и поселился где-нибудь в горных расщелинах, что вполне соответствовало его характеру и знанию природы. Я не желала видеть доказательства его смерти.

Вышел офицер и прогавкал инструкции: у нас полчаса, фотографировать запрещено, трогать ничего нельзя, надо смотреть хорошенько, потому что другого шанса не представится, удостоверения личности мы должны сдать, их вернут на выходе. Адвокатам и журналистам придется остаться снаружи. Итак, заходим.

Под навесом в центре казарменного двора стояли два длинных узких стола, охраняемые солдатами. Перед нами лежали не кости, как мы полагали, а лохмотья одежды, изъеденные временем, башмаки, шлепанцы, блокнот, кошельки — все было пронумеровано. Мы медленно проходили мимо этих печальных свидетельств. Женщины, плача, останавливались перед вязаным жилетом, поясом, шапкой и говорили: «это моего брата», «это моего мужа», «это моего сына».

Дойдя до конца второго стола и почти потеряв надежду, мы с Факундой нашли доказательство, которого видеть не хотели.

— Это Торито, — пробормотала Факунда дрогнувшим от слез голосом.

Она искала его и ждала много лет. Мы увидели деревянный крестик, который я вырезала на первый день рождения Аполонио Торо, тогда были еще живы мама, тетушки и Ривасы, Факунда была молода, а я была маленькой девочкой. К крестику был привязан кожаный шнурок, годы отполировали дерево, но на нем все еще отчетливо читалось мое имя: Виолета. С обратной стороны было вырезано имя Торито. Рыдания согнули меня пополам, как удар в живот, я почувствовала, как руки Факунды меня поддерживают. В этот момент раздался свисток, и нам приказали выйти из-под навеса. Ослепленная слезами, я схватила крестик и спрятала его в бюстгальтер.

Это чудесный крестик, Камило. Знаю, что ничто из того, что у меня есть, тебя не интересует, но, когда я умру, сохрани этот крестик, повесь его себе на шею вместо того, который носишь, и носи всегда, пусть он защищает тебя, как защищал меня, вот почему я никогда его не снимаю. Он вобрал в себя верность, чистоту и силу Аполонио Торо, который носил его на груди много лет и умер, спасая твоего дядю Хуана Мартина. Торито был моим ангелом, а теперь будет твоим. Обещай мне, Камило.

В судьбе случаются перекрестки, которых мы вовремя не замечаем, но когда живешь на свете столько, сколько прожила я, видишь их отчетливо. Когда дороги пересекаются или разветвляются, приходится решать, какое направление выбрать. Это решение иной раз определяет ход всей оставшейся жизни. Так случилось со мной в тот день, когда я забрала крестик Торито, теперь я это знаю. До сих пор мое существование было комфортным, я не подвергала сомнению мир, в котором мне довелось родиться, единственной моей целью было вырастить ребенка, которого Ньевес оставила сиротой.

В тот вечер, раздеваясь перед сном, я увидела под бюстгальтером след, оставленный на груди грубым деревянным крестиком, и снова долго оплакивала Торито, Факунду, которая так сильно его любила, других женщин, которые нашли своих мертвецов, себя самое. Я думала о своем доме, о банковских счетах, о вложениях в недвижимость, о горах антиквариата и прочей ерунды, купленной на распродажах, о дружбе, принятой в нашем кругу, о бесчисленных привилегиях, и почувствовала себя измученной, как будто тащила повозку, нагруженную всем этим и потраченным впустую временем. Я и представить себе не могла, что эта ночь станет началом моей второй жизни.

22

Проходили месяцы, а имена обнаруженных в пещере так и не были преданы официальной огласке — пресса не осмеливалась пойти против цензуры и их опубликовать, хотя тайны никакой не было, потому что мы, женщины, опознали их в казарме. Правительство решило скрывать имена как можно дольше якобы из соображений безопасности, на самом же деле предвидя возмущение людей, требующих останки своих близких, чтобы похоронить их с достоинством. Вытащив кости из пещеры, их кое-как свалили в мешки, и собрать каждый скелет по отдельности казалось невыполнимой задачей. Проще было сбросить их в братскую могилу и забыть навсегда, но было уже поздно.

Думаю, Факунда рассказывала о Торито родным и знакомым, я же могла обсуждать его судьбу только с Этель-виной и мисс Тейлор, которая тогда еще была жива, — они были единственными, кто помнил нашего дорогого гиганта — и сообщить в письме Хуану Мартину, годами ломавшему голову, что же случилось с человеком, который помог ему пересечь границу и исчез без следа. Вот почему у меня зажглась тревожная лампочка, когда об этом заговорил Хулиан Браво.