Исабель Альенде – Виолетта (страница 27)

И далее в том же духе, лишь бы меня уничтожить. Увидев, что я раздавлена, он взял меня на руки и принялся укачивать, как ребенка, нашептывая на ухо, что мы забудем старое и начнем все сначала, что еще не поздно вернуть нашу любовь, но я должна пообещать ему, что буду вести себя хорошо, что у нас больше не будет детей, что я сяду на диету и стану, как раньше. Он мне поможет, мы сделаем это вместе; потом он добьется, чтобы Фабиан признал брак недействительным, он готов даже сразиться с ним на дуэли, и тогда мы поженимся, обещал он мне.

Так я согласилась на стерилизацию.

Хулиан решил, что во время кесарева сечения мне перевяжут маточные трубы. Если бы он был моим мужем, доктор сделал бы это без моего согласия, но, поскольку моим мужем он не был, согласие требовалось. Таково было его условие, чтобы остаться со мной. Я решила, Что двоих детей достаточно, не зная еще о непреодолимой враждебности, которая навсегда останется у меня к Хулиану, вынудившему меня пойти на этот шаг.

Узнав о моей стерилизации, мисс Тейлор спросила, почему он не сделал себе вазэктомию, если ему больше не хочется наполнять землю детьми. Для тех лет это было очень продвинутое решение. Я бы не осмелилась предложить его Хулиану: так наказывали преступников, это означало бы покушение на его мужское достоинство. Покушение на меня ничем особенным не считалось.

Моя дочь родилась рано утром, когда вдалеке дымился вулкан, засыпанный снегом до самого кратера. Все еще оглушенная наркозом, я видела его из окна палаты — величественный, с дымчатым пером, в белой мантии на фоне сапфирового неба — и решила, что девочку будут звать Ньевес[18]. Это Имя не фигурировало среди имен, которыми я запаслась заранее. Хулиан хотел сделать мне приятное и согласился, хотя сам хотел назвать дочку Леонорой, в честь своей матери, однако мне это имя напоминало корову Ривасов.

Операция оказалась не такой простой, как ожидалось: развилась инфекция, из-за которой я две недели была прикована к постели, а рана заживала медленно, оставив на животе ярко-розовый выпуклый рубец, похожий на морковку. Хулиан заботился обо мне изо всех сил; быть может, он любил меня больше, чем думал, или же боялся остаться один с двумя детьми.

Джозефина Тейлор оформила в своей школе отпуск, чтобы ухаживать за мной первый месяц, теперь мы помногу общались и рассказывали друг другу о нашей жизни с тех пор, как в последний раз были вместе. Она призналась, что Тереса всегда держала наготове чемодан с одеждой и туалетными принадлежностями на случай, если ее отправят в тюрьму, куда она регулярно попадала как бунтарка и сторонница подпольной коммунистической партии. Полиция щадила ее, считая городской сумасшедшей, а женщины в тюрьме встречали как героиню. Судьи, уставшие от ее бесчисленных правонарушений, освобождали ее через несколько дней, советуя образумиться и вести себя как приличная дама, что, впрочем, было совершенно бесполезно. После стольких лет борьбы за избирательное право женщин у Тересы по-прежнему хватало причин для беспокойства. Мисс Тейлор сказала, что многое еще предстоит сделать, существует длинный список женских проблем, о которых я никогда не задумывалась. Через несколько месяцев мы, женщины, впервые проголосуем на президентских выборах, и Тереса обивала пороги, объясняя важность этого события — ничего не изменится, если мы не воспользуемся своим правом. А я даже не была внесена в список избирателей.

Джозефина превратилась к тому времени в пышнотелую седовласую матрону, одетую как миссионерка, лицо ее покрывали мелкие морщинки и крошечные кровяные сосудики, но у нее были все те же круглые голубые глаза и та же энергия, что и в юности. Хосе Антонио ежедневно навещал меня под предлогом беспокойства о моем здоровье, но на самом деле он хотел увидеть единственную любовь своей жизни. Из-за привычки к одиночеству он тоже преждевременно постарел. Вне себя от счастья пил чай и играл с мисс Тейлор в домино, как во времена Большого дома с камелиями, а я думала о том, что было бы неплохо попросить падре Кирогу, чтобы мисс Тейлор в конце концов согласилась выйти за него замуж, однако замужество означало бы расставание с Тересой Ривас и мечтать о нем было бы жестоко.

К восьми годам стало очевидно, что внешне Хуан Мартин не походил на отца и не унаследовал отцовского характера; он был тихим ребенком, который самостоятельно развлекал себя часами, примерным учеником, осмотрительным и пугливым. Агрессивные игры, с помощью которых Хулиан пытался пробудить в нем мужественность, вызывали у него ужас; он страдал от ночных кошмаров, астмы и аллергии на пыльцу, пыль, перья и орехи, зато обладал недюжинным умом и мягким характером, что делало его неотразимым.

Хулиан требовал от мальчика такого, чего тот не мог ему дать, и не скрывал своего разочарования. «Сколько можно баловать парня, Виолета! Ты воспитаешь его педиком», — кричал он мне в присутствии Хуана Мартина. Он был одержим этой идеей. Тревожные признаки будущей гомосексуальности мерещились ему всюду: мальчик слишком много читает, в школе дружит с девочками, носит длинные волосы. Хулиан заставлял сына пить вино, чтобы тот научился сохранять светлую голову и не напивался; учил играть в покер, чтобы мог выигрывать и проигрывать не моргнув глазом; играть в футбол, к которому у сына не было ни малейших способностей. Брал на охоту или боксерские поединки и приходил в ярость, когда Хуан Мартин плакал при виде раненого животного или закрывал глаза, потому что зрелище казалось ему слишком кровавым. Мой сын тщетно старался заслужить отцовское одобрение, зная наперед, что отца не порадует ничего из того, что он может ему предложить. «Учись у своей сестры», — наставлял его Хулиан. Качествами, которые он напрасно ожидал от сына, была щедро наделена Ньевес.

С первых же минут своего появления на свет Ньевес была чудесна. Она родилась легко, с кукольным личиком и широко раскрытыми глазами, голосистой, шебутной и голодной. В год она уже не носила подгузники и ковыляла по дому, как утка, открывая ящики, засовывая в рот насекомых и ударяясь головой о стены. В шесть скакала галопом на лошади и прыгала головой вниз с самого высокого трамплина клубного бассейна. Ей достались отцовские безрассудство и предприимчивость. Она была такой хорошенькой, что незнакомцы останавливались на улице, чтобы ею полюбоваться, и до того обаятельной, что мой брат умолял не оставлять его с ней наедине, потому что Ньевес могла выпросить у него все, что угодно, и он все для нее делал, — так, однажды она потребовала у Хосе Антонио его золотой зуб, и он попросил дантиста изготовить еще один такой же и повесил на цепочку. Она пела хриплым, чувственным голосом, не подходящим для ее возраста, Хулиан научил ее своему репертуару, в том числе рискованным матросским куплетам, которые они исполняли дуэтом. Она росла избалованной и эгоистичной. Я пыталась приучить ее хоть к какой-то дисциплине, но мои намерения пресекал Хулиан; Ньевес каждый раз получала то, о чем просила, а я получала выговор. Мои дети не считали меня авторитетом. Хуан Мартин и так был паинькой, а вот Ньевес это было бы полезно.

Бунтуя против Хулиана, а вовсе не ради любви, после рождения Ньевес я ввела спартанскую дисциплину, чтобы хотя бы частично вернуть себе былой облик, который, по его словам, был единственной моей запоминающейся чертой. Я хотела доказать, что он во мне ошибся, что я прекрасно могу контролировать свое тело и свою жизнь. Я питалась одной травой, как ослица, наняла футбольного тренера, чтобы он подвергал меня изнурительным тренировкам, будто я была одним из его игроков, и обновила гардероб в соответствии с модой, введенной Диором: широкие юбки и жакеты с узкой талией. Результаты, которых я вскоре добилась, не способствовали улучшению наших с Хулианом отношений, зато дали мне возможность заставить его ревновать. Эта ревность меня забавляла, хоть мне и приходилось мириться с его вспышками гнева. Однажды он вывалил на меня блюдо с креветками в томатном соусе, потому что вырез на моем черном шелковом платье показался ему слишком откровенным, а я отказалась переодеться. Это случилось на торжестве, посвященном сбору средств в пользу школы для глухих, присутствовал журналист с камерой, и на фото в газете мы получились, как двое сумасшедших.

Мы были вместе уже не один год, люди привыкли видеть нас вдвоем, а те, кто ставил под сомнение наш семейный статус, делали это лишь в тех случаях, когда Хулиан их не слышал. Мы процветали, жили в достатке, нас принимали в обществе, тем не менее я не могла отдать Хуана Мартина и Ньевес в лучшие школы, потому что школы эти были католическими. Несмотря на все наши достижения, я жила с тяжестью на сердце, вечно чего-то боялась, сама не зная, чего именно. По словам Хулиана, мне не на что было жаловаться, мои тревоги были подобны плевку в небо: ничто меня не удовлетворяет, не женщина, а бездонный колодец.

В материальном плане нужды мы не знали, но мне все время казалось, что я балансирую на краю пропасти, вот-вот сорвусь и утащу за собой детей. Хулиан пропадал неделями и возвращался без предупреждения, иногда в приподнятом настроении и с подарками, иногда измученный и подавленный, не объясняя, где был и что делал. О том, чтобы пожениться, речи не шло, несмотря на обещания Тересы Ривас, что закон о разводе скоро будет принят. Насколько я знала, девушки у Фабиана не было, и не было никакой надежды, что он принесет мне аннулирование брака на серебряном блюде, как обещал Хулиан. Однако легализация нашего союза, о которой я мечтала в течение многих лет, с некоторых пор волновала меня куда меньше, люди вокруг все чаще расставались и создавали новые семьи. К тому же интуитивно я понимала, что мне не следует связываться с Хулианом. У незамужней женщины больше возможностей и свободы.