Исабель Альенде – У кромки моря узкий лепесток (страница 33)

VIII

1941–1942

Ну, то ж, ведь если ты меня разлюбишь, тебя я тоже понемногу разлюблю. И если вдруг меня забудешь, то не ищи, тогда и я тебя забуду.

С тех пор как Офелию заперли в доме на улице Мар-дель-Плата, любовные свидания с каждым разом становились все более спонтанными и короткими. В этой новой реальности, когда ему уже не надо было в любую минуту находиться в распоряжении Офелии, Виктор обнаружил, что время тянется слишком медленно, и иногда стал принимать приглашения Сальвадора Альенде сразиться в шахматы. Девушка по-прежнему оставалась в его сердце, но он уже не испытывал непрестанного желания сбежать откуда угодно, лишь бы тайком сжать ее в объятиях, теперь ему не надо было заниматься всю ночь напролет, чтобы наверстать время, проведенное с ней. Как и раньше, Виктор пропускал теоретические занятия в университете, на которых не отмечали присутствующих, потому что теорию можно было выучить по книгам и записям дома. Он сконцентрировался на посещении лаборатории, куда ходил на вскрытия и на клиническую практику. В лаборатории он вынужден был не афишировать опытность, чтобы не унижать преподавателей. В таверне он неизменно работал по ночам, используя спокойные часы, чтобы позаниматься, одним глазом приглядывая за Марселем, который спал в манеже. Джорди Молине, каталонец-обувщик, оказался идеальным партнером, он никогда не упрекал Виктора за скромные доходы «Виннипега» и был счастлив, что у него есть собственное местечко, более уютное, чем его холостяцкий дом, где можно поболтать с приятелями, выпить чашку кофе с водкой, посмаковать блюда родной земли и спеть песенки под аккордеон. Виктор предложил научить его играть в шахматы, но Молине никогда не понимал, какой смысл передвигать фигуры туда-сюда, если это не приносит никакой материальной выгоды. Иногда посреди ночи, когда он замечал усталость Виктора, он отправлял своего партнера домой, а сам заменял его и был в полном восторге, хотя мог обслужить завсегдатаев, только наливая вино, пиво или коньяк, поскольку ничего не понимал в коктейлях, которые считал модной выдумкой для педиков. Он чрезвычайно уважал Росер и любил малыша Марселя; мог долгими часами играть с ним в помещении позади прилавка; мальчик заменял ему внука, которого у него не было. Однажды Росер спросила, осталась ли у него в Каталонии семья, и он рассказал, как покинул свой городок более тридцати лет назад в поисках лучшей жизни. Он ходил на судне матросом в Юго-Восточной Азии, работал лесорубом в Орегоне, машинистом поезда и строителем в Аргентине; в общем, он много кем был, прежде чем оказался в Чили, где открыл обувную фабрику и сумел заработать себе на жизнь.

— Скажем так, поначалу семья у меня там оставалась, но поди знай, что с ними стало. Война их разделила: одни были республиканцами, другие поддерживали Франко; с одной стороны — ополченцы-коммунисты, с другой — священники и монахини.

— А вы общаетесь с кем-нибудь из них?

— Да, с парой родственников. Представляете, мой двоюродный брат, который всю войну скрывался, теперь стал мэром нашего городка. Он фашист, но человек хороший.

— Как-нибудь я попрошу вас об одолжении…

— Попросите прямо сейчас, Росер.

— Во время Отступления из Барселоны потерялась моя свекровь, мама Виктора, и мы бы хотели хоть что-нибудь узнать о ней. Мы искали ее во Франции, в лагерях для интернированных, наводили справки по обеим сторонам границы, но все безрезультатно.

— Так со многими произошло. Столько людей умерло, выслано, согнано со своих мест! А сколько живут нелегально! Тюрьмы переполнены; каждую ночь из камер вытаскивают тех, кто подвернется под руку, и расстреливают без суда и следствия, просто так. У Франко это называется справедливостью. Не хочу быть пессимистом, Росер, но ваша свекровь, скорее всего, погибла…

— Я знаю. Карме предпочитала смерть изгнанию. Она рассталась с нами по пути во Францию и исчезла ночью, не попрощавшись и не оставив никаких следов. Если у вас есть какие-то контакты в Каталонии, может, вы спросите про нее?

— Дайте мне ее данные, я попробую что-нибудь сделать, но не хочу вас обнадеживать, Росер. Война — это смерч, оставляющий на своем пути страшные разрушения.

— Я понимаю, дон Джорди.

Карме была не единственной, кого разыскивала Росер. Нерегулярно, но довольно часто она приходила в посольство Венесуэлы, в особняк, расположенный в пышном саду, где разгуливал одинокий королевский павлин. Посол Валентин Санчес был по натуре сибаритом и любителем хорошей кухни, тонких вин и особенно музыки. Он принадлежал к племени музыкантов, поэтов и мечтателей. Несколько раз он ездил в Европу, чтобы приобрести партитуры, преданные забвению, а в музыкальном салоне у него хранилась великолепная коллекция инструментов: от клавесина, на котором играл Моцарт, до наиболее ценного экспоната, настоящего сокровища, — доисторической флейты, вырезанной, по словам владельца, из бивня мамонта. Росер держала при себе сомнения насчет подлинности клавесина и флейты, но была благодарна Валентину Санчесу за книги по истории искусства и музыки, которые он давал ей читать, и за честь быть единственной, кому разрешалось пользоваться некоторыми экспонатами коллекции. Однажды вечером, когда посетители ушли, Росер ненадолго задержалась в посольстве, чтобы за рюмочкой ликера обсудить с гостеприимным хозяином одну смелую идею, навеянную коллекцией посла, — создать оркестр старинной музыки. Тема увлекла обоих: она будет руководить этим оркестром, а он — его патронировать. Прежде чем попрощаться, Росер набралась храбрости и попросила посла помочь ей разыскать одного человека, которого она потеряла во время исхода из Барселоны.

— Его зовут Айтор Ибарра, и он отправился в Венесуэлу, у него там живут родственники, они заняты в строительстве, — сказала Росер.

Через два месяца ей позвонила секретарь посольства и сообщила, что Иньяки Ибарра-и-Ихос — владелец фабрики строительных материалов в Маракаибо. Росер написала по указанному адресу несколько писем, хотя понимала: это все равно что сунуть записку в бутылку и бросить в море. Ответа она не получила.

Плохое самочувствие Офелии, которое в течение нескольких месяцев было предлогом для отсрочки свадьбы с Матиасом Эйсагирре, подтвердилось в начале следующего года, когда Хуана Нанкучео стала догадываться, что девушка беременна. По утрам ее мучила рвота, которую Хуана тщетно пыталась лечить отваром из укропа, имбиря и тмина, а вскоре женщина заметила, что вот уже девять недель в ванной комнате Офелии в корзине для мусора нет использованных гигиенических прокладок. В одно такое утро, когда Офелию выворачивало наизнанку в туалете, Хуана встала перед ней, уперев руки в боки.

— Ты скажешь мне, с кем ты сладила, прежде чем об этом узнает твой отец, — проговорила она с вызовом.

Офелия была абсолютно невежественна в вопросах физиологии; до того момента, когда Хуана спросила ее, с кем она сошлась, она никак не связывала свое плохое самочувствие с Виктором Далмау, объясняя его каким-то кишечным вирусом. Только тогда она поняла, что произошло, и от ужаса у нее перехватило дыхание.

— Кто этот человек? — настаивала Хуана.

— Я лучше умру, чем скажу тебе, — прошептала Офелия, обретя дар речи. Таков был ее единственный ответ на протяжении последующих пятидесяти дет.

Хуана взяла решение вопроса в свои руки, полагая, что молитвы и домашние средства помогут уладить ситуацию, пока семья еще ничего не подозревает. Она воздала подношение из нескольких ароматических свечей святому Иуде, оказывавшему услуги всех видов, а Офелии давала чай из душицы и руты и вводила ей в вагину стебли петрушки. Хуана выбрала руту, хоть и знала, что та ядовитая, так как считала, что язва желудка — меньшее зло, чем уачо, то есть бастард. Неделя прошла без каких бы то ни было результатов, кроме разве что усилившейся рвоты и непреодолимой слабости Офелии, и тогда Хуана решила открыться Фелипе, единственному человеку, которому всегда доверяла. Прежде всего, она велела ему поклясться, что тот никому ничего не скажет, но, когда она изложила суть дела, Фелипе убедил ее, что такой серьезный секрет им двоим не вынести.

Фелипе нашел Офелию в постели, она лежала, скрючившись от боли в животе, вызванной рутой, и тряслась от страха.

— Как это произошло? — спросил он, стараясь сохранять спокойствие.

— Как происходит всегда, — ответила она.

— В нашей семье такого никогда не было.

— Это ты так думаешь, Фелипе. Это происходит каждую минуту, просто мужчины об этом не хотят знать. Это женские тайны.

— С кем ты?.. — начал он и умолк, подыскивая слово, чтобы не обидеть ее.

— Лучше умру, чем скажу, — повторила она.

— Тебе придется сказать, сестра, поскольку единственный выход из создавшейся ситуации — выйти замуж за того, кто это сделал.

— Это невозможно. Он живет не здесь.

— Что значит «живет не здесь»? Где бы он ни был, мы его найдем. И если он на тебе не женится…

— Что ты сделаешь? Убьешь его?

— Ради бога, Офелия! Что ты такое говоришь?! Я поговорю с ним по-мужски, а если и это не даст результата, вмешается папа…

— Нет! Только не папа!

— Но надо что-то делать, Офелия! Скрыть беременность невозможно, скоро все обо всем узнают, и будет страшный скандал. Я помогу тебе, чем только смогу, обещаю.