Исабель Альенде – Портрет в коричневых тонах (страница 8)

- И достойным образом, надеюсь… - предупредил её Северо.

- Ай, сынок! Так мы с тобой не сдвинемся с места. Твоя честь не пострадает ни в коем случае, и не надо столь сильно преувеличивать, - возразила Паулина.

Так оба и подтвердили договор не меньшей силы, чем связывающие их кровные узы. Паулина, кто приютила его, не возлагая на человека особых ожиданий и надежд, была убеждена, что юноша – совершенный бездельник, и единственная причина отправить того из Чили заключалась в приятной неожиданности встретиться со столь умным, исполненным благородных чувств, племянником. За год-другой Северо научился говорить по-английски, причём с такой лёгкостью, какую в семье никто не выказывал, стал понимать дела предприятий родной тёти как свои пять пальцев. А ещё он дважды пересёк Соединённые Штаты на поезде – один из которых был чреват нападением мексиканских бандитов – и как раз этого времени и хватило, чтобы сделаться настоящим адвокатом.

Со своей двоюродной сестрой Нивеей молодой человек поддерживал еженедельную переписку, которая по прошествии лет была признана скорее интеллектуальной, нежели романтической. Девушка рассказывала ему о семье и чилийской политике; он же покупал той книги и вырезал статьи о достижениях общества суфражисток в Европе и Соединённых Штатах. Новость, от которой в североамериканском конгрессе появилась поправка, подтверждающая предоставление избирательного права женщинам, пусть и на расстоянии друг от друга, всё же была отпразднована обоими, хотя двое и были согласны с тем, что представить подобное в Чили означало проявление полного умопомрачения. «Что я приобретаю, проводя столько времени за учёбой и чтением, кузен, если у женщин до сих пор в мире нет места для активной жизнедеятельности? Моя мать говорит, что у меня нет возможности выйти замуж, потому что я отпугиваю мужчин, которые считают меня красивой, но тут же замолкают, стоит мне заикнуться о муже. Моя семья одобряет и малейшее проявление знаний, которое выказывают мои братья – я говорю малейшее, потому что ты уже знаешь, до чего все они безмозглые – однако ж, всё то же самое по отношению ко мне почему-то считается хвастовством. Единственный человек, кто относится ко мне терпимо, это мой дядя Хосе Франциско. Ведь только я и предоставляю тому возможность поговорить со мной о науке, астрономии и политике, то есть на темы, на которые ему так нравится разглагольствовать, хотя в подобных разговорах моё мнение совершенно неважно. Ты себе не представляешь, как я завидую похожим на тебя мужчинам, для которых мир не более чем написанный сценарий», - писала молодая девушка. Тема любви занимала строчки две-три в письмах Нивеи и выражалась парой слов в ответных письмах Северо, словно у них был негласный договор о том, чтобы забыть все ранее случившиеся между ними сильные и поспешные ласки в углах родного дома. Дважды в год Нивея отправляла молодому человеку свою фотографию, чтобы тот видел, как она постепенно превращается в женщину. Он, со своей стороны, обещал поступать так же. Но почему-то вечно забывал, как и не помнил о необходимости сообщить, что и на это Рождество опять не удастся вернуться домой. Ещё одна трудность в будущем заключении брака состояла в том, что Нивея уже было настроилась расположить к себе менее прыткого жениха, но вместе с этим никогда и не сомневалась, что Северо дель Валье будет её мужем. Убеждённость девушки была такой, что случившаяся несчастная разлука не слишком-то и тревожила; ведь она намеревалась ждать любимого до скончания веков. Со своей стороны Северо хранил воспоминание о двоюродной сестре более как некий символ всего доброго, благородного и чистого.

Внешний вид Матиаса мог подтвердить мнение его матери, заключающееся в том, что Матиас был лишь прилично одетым дурачком, хотя именно дурачком последнего никак не назовёшь. Ведь на своём веку он уже посетил все важные музеи Европы, разбирался в искусстве, мог продекламировать столько поэтов-классиков, сколько их существовало, и к тому же являлся единственным, пользующимся домашней библиотекой, человеком. Так, постепенно, юноша создавал собственный стиль жизни, включающий в себя смесь черт, присущих богеме и денди; от первой взял себе привычку к ночному образу жизни, а от второго перенял маниакальное отношение к внешнему виду. Сам молодой человек считался лучшей партией во всём Сан-Франциско, но, несмотря на это, смело исповедовал безбрачие; предпочитал поверхностную беседу с худшим из своих врагов свиданию с самой привлекательной особой среди своих возлюбленных. Единственной, общей с женщинами, темой у него было воспроизводство поколения, задача сама по себе абсурдная, как не переставал говорить молодой человек. Следуя зову природы, предпочитал только профессионалок, которых немало существовало и причём под самым боком. И даже не принимал во внимание вечера в мужской компании, которые не заканчивались бы стаканчиком бренди в баре и посещением борделя; а в стране, между тем, существовало более четверти миллиона проституток, и добрый их процент зарабатывал себе на жизнь в Сан-Франциско, начиная с жалких китайских куртизанок Чайна-тауна и заканчивая утончёнными сеньоритами южных штатов, вынужденных из-за гражданской войны вести жизнь женщин лёгкого поведения. Молодой наследник, едва позволяющий себе подвергаться женским слабостям, хвалился собственным терпением к невежеству своих друзей богемного круга; это и была ещё одной из его особенностей наряду с привычкой к тонким чёрным сигаретам, что заказывал в Египте, и тягой к выдуманным и реальным преступлениям. Юноша жил в отцовском особняке Ноб Хилл и занимал в самом его центре роскошную квартиру, заканчивающуюся вверху чем-то наподобие просторного чердака, именуемого холостяцкой комнатой, где время от времени писал картины и с завидной регулярностью устраивал себе выходные дни. Он вращался среди обширной богемы, среди несчастных, которые кое-как выживали в этом мире, будучи ввергнутыми в беспросветную и неизбежную нужду. Также молодого человека окружало общество поэтов, журналистов, фотографов, кандидатов, намеревающихся стать будущими писателями и художниками. Неподалёку находились и люди без семьи, проживающие свою жизнь в полубольном состоянии, вечно кашляя и держась друг за дружку, существуя вечно в долг и не пользуясь часами, потому что, казалось, и время-то было изобретено не для них. Чилийская аристократия шёпотом подтрунивала над его одеждой и манерами, хотя люди относились к человеку терпимо, ведь они знали, что всегда могли прибегнуть к тому за несколькими долларами, глотком виски или получить место у него на чердаке, где, собственно говоря, и провести наступающую туманную ночь.

- А ты заметил, что манеры Матиаса как у женоподобного мужчины? – обратила внимание своего мужа Паулина.

- Как только тебе приходит в голову произносить столь великую глупость, да ещё и о собственном сыне! Никогда ничего подобного и не было ни в моей семье, ни в твоей! – возразил Фелисиано.

- Ты знаешь какого-нибудь нормального мужчинку, кто сочетает цвет шарфа с цветом обоев на стенах? – вскипела Паулина.

- Чёрт побери! Ты его мать и тебе полагается подыскать невесту сыну! Нашему мальчику уже тридцать лет, и он всё ещё холост. Лучше бы вскоре обзавёлся женщиной, нежели до этого станет на наших глазах алкоголиком, заразится туберкулёзом или чем-то похуже, - заметил Фелисиано, совершенно не зная, что было уже поздно применять мягкие средства, чтобы спасти сына.

В одну из этих ночей ледяной вьюги, столь характерных лету в Сан-Франциско, Вильямс, мажордом в пиджаке с фалдами, постучал в дверь комнаты Северо дель Валье.

- Простите за беспокойство, сеньор, - прошептал тот сдержанным, с хрипотцой, голосом, входя и неся одетой в перчатку рукой канделябр о трёх свечах.

- В чём дело, Вильямс? – спросил, встревоженный не на шутку, Северо, потому как это было впервые, когда кто-то прерывал его сон в родительском доме.

- Боюсь, возникло небольшое неудобство. Речь идёт о доне Матиасе, - сказал Вильямс с характерной британцам напыщенной почтительностью и совершенно неизвестной в Калифорнии, которая всегда звучала скорее иронично, нежели благоговейно.

Он объяснил, что в столь поздний час в дом пришло сообщение от одной дамы сомнительной репутации, некоей Аманды Лоуэлл, кого молодой господин часто посещали, представительницы людишек «другого круга», как про них говорили в приличном обществе. Северо прочёл записку при свете свечей: та содержала всего лишь три строчки с просьбой о немедленной помощи Матиасу.

- Нам нужно предупредить дядю с тётей, Матиас, возможно, терпит злоключение, - встревожился Северо.

- Обратите внимание на адрес, сеньор, это же в самом центре Чайна-тауна. Мне кажется, будет предпочтительнее, чтобы господа не узнали о случившемся, - высказался мажордом.

- Да ну! А я-то думал, что у вас никогда не было тайн от моей тёти Паулины.

- Я стараюсь лишний раз её не беспокоить, сеньор.

- И что ты мне подскажешь предпринять?

- Если вас не затруднит, то для начала оденьтесь, возьмите с собой оружие и следуйте за мной.

Вильямс разбудил конюха, приказав тому подготовить один из экипажей. Желая умолчать о деле насколько, конечно, это представлялось возможным, он предпочёл взять вожжи в свои руки и без всяких сомнений направился по тёмным и пустынным улицам прямо в китайский квартал, ведомый туда лишь инстинктом лошадей, потому что ветер постоянно гасил фонари кареты. У Северо сложилось впечатление, что служащий бороздит эти переулки далеко не в первый раз. В скором времени они оставили экипаж и углубились пешком по непривычной местности, выходящей в некий затенённый двор, где повсюду слышался странный сладковатый запах, напоминающий аромат поджаренных орехов. Не было видно ни души, и не раздавалось иных звуков, за исключением издаваемого ветром, и даже единственный свет, и тот уходил в щели, образуемые парой, находящихся на уровне улицы, оконец. Вильямс зажёг спичку, ещё раз прочёл адрес на бумажке, после чего, особо не церемонясь, толкнул одну из дверей, выходящих в патио. Северо с оружием в руке последовал за ним. Так оба вошли в небольшую комнату, совершенно не проветренную, однако ж, чистую и убранную, где едва можно было продохнуть от стоявшего и слишком насыщенного запаха опиума. Вокруг располагавшегося в центре стола были деревянные спальные места, выстроенные в ряд вдоль стен, одно над другим, точно койки на судне, покрытые плетенкой и с куском взбитой древесины, служившей в качестве подушки. Большинство их было занято китайцами, а кто лежали и по двое рядышком, опираясь боком на небольшие подносы, поддерживающие другим краем коробку с чёрной пастой и пылающую лампу. Было далеко за полночь, потому и действие этого вещества достигло своего пика. Люди лежали в сонном состоянии, бредя в своих сновидениях, и лишь у двоих-троих хватало силы обмакивать металлическую палочку в опиум, нагревать ту на лампе, а затем подносить к себе мелкий наконечник трубки и вдыхать через специальную бамбуковую трубочку.