Исабель Альенде – Портрет в коричневых тонах (страница 26)

Нацеленная на завоевание Лимы, битва закончилась в шесть часов вечера. В последующие дни, когда выпала возможность подсчитать мёртвых и раненых, выяснилось, что за истёкшее время погибли двадцать процентов солдат, сражающихся в обеих армиях. Ещё больше умерло несколько позже от заражённых ран. Люди своими силами наскоро сооружали полевые госпитали в школе и в разбросанных по окрестностям походных палатках. На многие километры относил ветер нескончаемое зловоние от успевшей скопиться мертвечины. Изнурённые доктора и медбратья без остановки принимали прибывших, хотя и в меру своих возможностей. Ведь людей в чилийских вооружённых рядах было более двух с половиной тысяч, да и среди уцелевших перуанских войск насчитывалось, по крайней мере, ещё тысяч семь. Раненые лежали вповалку в коридорах и внутренних дворах, распростёртые прямо на полу и смиренно ожидая своей очереди. Самых тяжёлых больных принимали практически сразу. Жизнь в Северо дель Валье пока всё ещё теплилась, несмотря на огромные потери сил, крови, а вместе с ними и надежды. Поэтому санитары вновь и вновь пренебрегали молодым человеком, предоставляя помощь оказавшимся в ещё худшем положении. Тот самый солдат, кто чуть ранее забросил мужчину на плечо и принёс в госпиталь, разодрал ножом его сапоги, снял промокшую рубашку и с её помощью соорудил временную затычку для разорванной ноги. Ведь под рукой на тот момент не оказалось ни бинтов, ни лекарств, ни фенола для обеззараживания, а также отсутствовали опиум с хлороформом – всё либо было уже израсходовано, либо попросту потерялось в беспорядке настоящей схватки. «Изредка ослабляйте жгут, чтобы на ноге не было гангрены, лейтенант», - посоветовал ему солдат. Прежде чем попрощаться, мужчина пожелал ему удачи и подарил своё самое ценное из того, что у него было: свёрток с табаком и флягу с остатками водки.

Северо дель Валье не знал, сколько времени он провёл в этом внутреннем дворике – возможно, день, а возможно и два. Когда, наконец молодого человека подобрали с пола, чтобы отвести к врачу, он всё ещё был без сознания и к тому же обезвожен, однако стоило слегка пошевелиться, как боль стала до того ужасной, что мужчина, взвыв, сразу же проснулся. «Потерпите, лейтенант, вы же видите, что вы всё ещё не в самом худшем положении», - сказал один из санитаров. В скором времени молодой человек очутился в просторном помещении с песчаным полом, где вестовые беспрестанно вытряхивали вёдра со свежим песком, куда впитывалась кровь, и относили их обратно, уже наполненными отрезанными частями тела, которые сжигали где-то снаружи в огромном костре, насыщающем всю долину запахом гнилого мяса. На четырёх деревянных, покрытых металлическими листами, столах делали операции несчастным солдатам. Под ними на полу располагались бадьи с красноватой водой, в которой полоскали губки, столь нужные для остановки крови в порезах, а также множество разодранных на полоски тряпок, используемых в качестве повязок, и всё это было грязным и вдобавок перепачканным в песке и опилках. На боковом столе располагались ужасающие своим видом инструменты пыток – щипцы, ножницы, пилы, иглы – выпачканные засохшей кровью. Вопли оперируемых слышались отовсюду, а среди разлагавшейся плоти, рвоты и испражнений было просто нечем дышать. Врач оказался из эмигрантов с Балканского полуострова, человек сурового вида, уверенный в себе и хваткий в хирургическом деле. У него уже была двухдневная щетина и покрасневшие от утомления глаза. Доктор носил тяжёлый кожаный передник, обильно заляпанный свежей кровью. Он снял с ноги Северо кое-как наложенную повязку, ослабил жгут, и с первого взгляда понял, что уже началось заражение, поэтому, не откладывая, сразу решился провести ампутацию. В том, что за свою практику врач уже отрезал безумное количество членов тела, не возникало ни малейшего сомнения, ведь, казалось, он способен сделать это не моргнув и глазом.

- У вас есть какой-нибудь ликёр, солдат? - спросил доктор с явным иностранным акцентом.

- Воды… - воззвал Северо дель Валье пересохшими губами.

- Воды вы выпьете чуть позже. А теперь вам нужно то, что вас слегка отупит, хотя здесь у нас уже не осталось ни капли ликёра, - сказал врач. Северо указал на флягу. Доктор заставил беднягу выпить три добротных глотка, объясняя больному, что они не располагают никакими обезболивающими средствами, а оставшийся спирт ушёл на обработку необходимых тряпок и обеззараживание инструментов. Затем он сделал знак вестовым, чтобы те заняли свои места по обе стороны стола и крепко держали пациента.

Вот и наступил мой момент истины – мелькнуло в голове у молодого человека и ему удалось подумать о Нивее. Он даже попытался было представить, как умирает, оставляя память о себе в сердце той девушки, зверски загубленной всего лишь единым ударом штыка. Медбрат снова наложил жгут, после чего стал крепко держать ногу в области бедра. Хирург взял скальпель, погрузил тот в плоть сантиметров на двадцать пониже колена и привычным движением вкруговую провернул плоть до самых большой и малой берцовых костей. Северо дель Валье заорал от боли вслед за чем тотчас потерял сознание, однако вестовые того не только не отпустили, а лишь с ещё большей решимостью прижимали больного к столу, пока врач своими пальцами отодвигал кожу и мышцы, таким способом пытаясь обнажить кости. Далее недолго думая взял заранее подготовленную пилу и тремя точными приёмами отсёк ставшие уже ненужными кости. Медбрат вынул из дельтовидной мышцы отрезанные сосуды, которые, проявляя невероятную сноровку, и перевязал доктор, и пока закрывал отрубленную кость плотью и кожей, сшивая их вместе, немного ослабил жгут. Пациенту сразу же сделали перевязку и, сильно раскачивая по пути, отнесли в угол помещения, чтобы освободить проход другому раненому, который, едва оказавшись на столе у хирурга, стал завывать. А между тем вся операция длилась менее шести минут.

В ходе этой битвы чилийские войска вошли в Лиму. Согласно официальным сообщениям, которые публиковали в чилийских газетах, всё делалось довольно последовательно. Судя по намёкам, оставшимся в памяти простых жителей Лимы, это была резня, к которой впоследствии присоединились и бесчинства обращённых в бегство и разъярённых перуанских солдат, чувствующих себя преданными собственными же командирами. Часть гражданского населения попросту сбежала, состоятельные же семьи в поисках безопасности занимали в порту лодки, прятались в консульствах и на охраняемом иностранными моряками пляже, где дипломатический корпус расположил походные палатки и где под нейтральными флагами давали приют беженцам. Оставшиеся же защищать имущество всю дальнейшую жизнь должны были помнить адские сцены, устраиваемые пьяной и обезумевшей от насилия солдатнёй. Последние разоряли и сжигали дома, насиловали, били и даже убивали тех, кто оказывался впереди них, не щадя женщин, детей и стариков. В конце концов, часть перуанских полков бросила своё оружие и сдалась, хотя многие солдаты врассыпную обратились в бегство и удирали до самых гор. Спустя пару дней перуанский генерал Андрес Кáсерес, повредив ногу, вышел из оккупированного города в сопровождении жены и пары верных офицеров и так и пропал в гористой труднопроходимой местности. Когда-то человек поклялся, что будет биться до тех пор, пока не испустит последнего вздоха.

В порту Кальяо перуанские капитаны приказали экипажам покинуть суда, предварительно подожгя на них мелкий порох, что и пустило ко дну целиком весь флот. Грохот от взрывов разбудил Северо дель Валье, и он понял, что находился в углу на грязном песке операционного зала рядом с остальными мужчинами, которые, впрочем, как и он сам, только что пережили пытку ампутации. Кто-то накрыл молодого человека одеялом и положил рядом с ним флягу с водой. Мужчина вытянул было руку, однако ж, та дрожала столь сильно, что даже не могла отвернуть крышку. И успокоился лишь тогда, когда, всё время стоня, прижал флягу к груди, пока, наконец, к нему не подошла некая молоденькая маркитантка, которая и открыла сосуд со спасительной влагой и поднесла тот к сильно пересохшим губам больного. Молодой человек разом выпил всё содержимое, а затем, наученный женщиной, сражавшейся бок о бок с мужчинами и знавшей не меньше врачей о том, как ухаживать за ранеными, закинул себе в рот горстку табака и стал жадно его жевать, чтобы несколько ослабить спазмы, вызванные послеоперационным шоком. «Убивать – это ещё мало, а вот выжить в такой ситуации действительно стоит, сынок. Если зазеваешься, тебя предательски унесёт смерть», - предупредила больного маркитантка. «Я боюсь», - попытался сказать Северо, и она, возможно даже не услышав его бормотание, всё же догадалась об испытываемом этим человеком ужасе, потому что тотчас сняла со своей шеи серебряную медальку, быстро зажав ту руками. «Пусть тебе поможет Пресвятая Богородица», - прошептала девушка, и, наклонившись, быстро поцеловала молодого человека в губы и только потом ушла. Северо по-прежнему лежал, пытаясь сохранить в памяти прикосновение этих губ, и с зажатой в ладони медалькой. Он дрожал, пылал от лихорадки, не попадая зубом на зуб; когда спал, а когда падал в обморок, и как только приходил в себя, его тут же отупляла страшная боль. Некоторое время спустя вернулась та же маркитантка с тёмными косами и передала больному несколько влажных тряпок, чтобы он промокнул пот и убрал засохшую кровь. И ещё принесла тарелку из жёлтой меди с кукурузной кашей, кусок чёрствого хлеба и пиалу с кофе на цикории, некую тёплую и тёмную жидкость, к которой молодой человек даже не попытался прикоснуться, потому что осуществить подобное ему то и дело мешали слабость и тошнота. Мужчина спрятал голову под одеяло, оставшись наедине с невыносимыми страданием и отчаянием. Он ныл и плакал, точно ребёнок, пока не уснул заново.