Исабель Альенде – Портрет в коричневых тонах (страница 12)

Элиза Соммерс и Тао Чьен жили вдвоём в просторном и удобном доме, самом прочном и выстроенном лучше остальных в Чайна-тауне. В их окружении, главным образом, говорили на кантонском диалекте китайского языка и всё, вплоть до еды и прессы, было китайским. На расстоянии в несколько куадр находился Ла Мисьон, испаноязычный квартал, где любила бродить Элиза Соммерс, доставляя себе удовольствие возможностью поговорить по-кастильски, хотя весь день молодой женщины, как правило, проходил среди американцев в окрестностях Площади собрания, где и располагался её изысканный чайный салон. В самом начале благодаря выпечке в салоне ещё как-то удавалось содержать семью. Ведь добрая часть доходов Тао Чьена растрачивалась чужими руками: то, что не шло в помощь бедным китайским разнорабочим, кого постигла болезнь или кто попал в беду, могло незаметно уйти на девочек-рабынь, которые тайно содержались на самой окраине города. Спасать этих созданий от срамной жизни с некоторых пор стало для Тао Чьена священной миссией. По крайней мере, именно так всё и понимала Элиза Соммерс с самого начала и приняла подобное в качестве ещё одной характерной черты своего мужа, очередной из особенностей, за которые его и любила. Со временем молодая женщина расширила своё дело с пирожными, чтобы не терзать любимого выпрашиванием денег. Ей самой было необходимо стать независимой, ведь только таким образом и могла дать детям лучшее американское образование. Как мать, всей душой желала своим отпрыскам полностью слиться с другими жителями Соединённых Штатов и начать жить, более не ощущая на себе ограничения, которые накладывались здесь на китайцев либо же на испаноязычных граждан. С Линн ей это вполне удалось, а вот всё то же самое с Лаки потерпело крах, потому что мальчик слишком гордился своим происхождением и не стремился когда-нибудь выйти за пределы Чайна-тауна. Линн обожала своего отца – было невозможно не любить этого нежного и великодушного человека - но стыдилась своей расы. Будучи совсем молоденькой, поняла, что единственным местом для китайцев в этой стране был квартал, в котором они и жили, в остальной же части города общество по-прежнему питало к таковым отвращение. Предпочитаемым спортом белокожих было забрасывать камнями небожителей либо отрезать последним косы после неслабого избиения тех палками. Как и мать, Линн жила на две страны – одной ногой в Китае, а другой в Соединённых Штатах, обе разговаривали лишь по-английски, причёсывались и одевались, следуя американской моде, хотя в стенах родного дома, как правило, носили тунику и шёлковые брюки. Мало что унаследовала Линн от родного отца, за исключением разве что долговязости и восточных глаз, и менее того взяла от своей матери; никто и не знал, откуда в девочке вдруг всплыла столь редкая красота. Ей никогда не разрешали играть на улице, как то было позволено брату Лаки, потому что в Чайна-тауне женщины и молодые девушки из состоятельных семей жили более чем замкнуто. В редких случаях своих прогулок по кварталу юная особа всегда ходила с отцом, держась за его руку, и упорно смотрела долу, чтобы никоим образом не задевать за живое состоящую почти из одних мужчин окружавшую их толпу. И без того оба привлекали к себе её внимание: она – своим великолепием, он – похожей на американскую одеждой. Уже прошло немало лет, как Тао Чьен отказался от характерной для китайцев косички и ходил с короткими волосами, зачёсанными кзади, носил безупречный чёрный костюм, сорочку с отутюженным воротником и шляпу-цилиндр. И всё же, за пределами Чайна-тауна Линн могла передвигаться совершенно свободно, как и любая другая светлокожая девушка. Она училась в некой пресвитерианской школе, где осваивала элементарные понятия христианской веры, а заодно и познавала буддийские практики своего отца, и всё это вместе, в конце концов, убедило её в том, что Христос был не кем иным, как перевоплощением Будды. Одна она ходила лишь на занятия по фортепьяно и посещала своих подруг по колледжу. По вечерам же неизменно располагалась в чайном салоне своей матери, где выполняла школьные задания и занимала себя чтением романтических произведений, которые покупала за десять сентаво, либо же тех, что присылала её тётя или, точнее, бабушка Роза из Лондона. И на деле оказались тщетными усилия Элизы Соммерс, прилагаемые с тем, чтобы заинтересовать дочь кухней или любым другим видом домашнего хозяйства: казалось, её дочь была просто не приспособлена к выполнению повседневных трудов.

Взрослея, Линн всё же сохранила личико пришлого ангела и множество невообразимых изгибов собственного тела. Её фотографии распространялись годами без особых последствий для юной девушки, однако ж, всё разом переменилось, как только миновал пятнадцатый год, принёсший с собой определённые формы и осознание того, что сокрушительная привлекательность, на самом-то деле, оказывала на мужчин немалое влияние. Мать, находившаяся в подавленном состоянии в связи с имевшими огромную силу последствиями сложившейся ситуации, всячески пыталась сдерживать в своей дочери энергию обольщения. Настаивала на образцах скромности и обучала ту ходить, словно солдат, практически не двигая ни плечами, ни бёдрами, однако ж, в конечном итоге, всё пропало даром: лица мужского пола каких бы то ни было возраста, расы и статуса кружились поблизости, чтобы только восхититься юной особой. Окончательно поняв преимущества своего очарования, Линн перестала его проклинать, как то делала будучи маленькой девочкой, и решила, что на небольшой промежуток времени устроится натурщицей к художникам, пока не приедет принц на крылатом коне и не заберёт с собой разделять супружеское счастье до самой смерти. Родители ещё в детские годы смирились с фотографиями фей и качелями, всё принимая за каприз невинного создания, однако ж, видели огромный риск в том, что дочь блещет перед камерами, стремясь подражать осанке настоящей женщины. «Это позирование вовсе не приличное занятие для девушек, напротив, представляет собой сплошную распущенность», - печально определила ситуацию Элиза Соммерс, потому что понимала, что уже не удастся ни разубедить дочь в её фантазиях, ни защитить от ловушек, коими чревата женская красота. Как-то раз она поделилась с Тао Чьеном своими стремлениями. Это произошло в один из тех как нельзя кстати подходящих моментов, когда оба сделали передышку в своих любовных ласках. Он объяснил, что у каждого человека своя карма, что невозможно руководить чужими жизнями, допускается лишь время от времени несколько корректировать направление собственной, но Элиза и не думала допускать того, чтобы какое-либо несчастье застало её врасплох. Она всегда сопровождала Линн, когда той нужно было позировать перед фотографами. Мать всячески оберегала достоинство дочери – никто не видел никаких подкладок штанин, несмотря на всяческие ухищрения и попытки к этому творческих людей – и теперь, когда дочери уже исполнилось девятнадцать лет, Элиза была готова удвоить своё рвение.

- …есть один художник, который чуть ли не преследует нашу дочь Линн. И добивается того, чтобы она позировала для картины, изображающей Саломею, - объявила она однажды своему мужу.

- Кого? – спросил Тао Чьен, чуть приподняв взор от Медицинской энциклопедии.

- Саломею, ту, которая во время танца скидывала с себя все семь вуалей, одну за другой, Тао. Почитай Библию.

- Если это из Библии, то всё должно быть хорошо, я полагаю, - рассеянно прошептал он.

- Ты знаешь, каковой была мода во времена святого Иоанна Крестителя? Стоит мне отвлечься, как твою дочь нарисуют с выставленной напоказ грудью!

- Тогда ты не отвлекайся, - улыбнулся Тао Чьен, обнимая за талию свою жену и сажая ту на книжонку, что лежала на коленях. А заодно и предупредил любимую, чтобы она перестала прислушиваться к различным уловкам собственного воображения.

- Ай, Тао! Что же мы будем делать с Линн?

- Да ничего, Элиза, нашей дочери пора бы и уже выйти замуж и подарить нам внуков.

- Но она ведь ещё девочка!

- Будь мы в Китае, то ей уже даже поздно искать жениха.

- Мы с тобой в Америке и наша дочь не выйдет замуж за китайца, - уточнила она.

- Почему же? Тебе так не нравятся китайцы? – подтрунил чжун и.

- В мире больше нет мужчины, похожего на тебя, Тао, но я думаю, что Линн сочетается браком с белым человеком.

- Американцы совершенно не умеют заниматься любовью, могу я тебе сообщить, судя по тому, что мне рассказывали.

- Так, может быть, ты их и научишь, - залилась румянцем Элиза, уткнувшись носом в шею мужа.

Линн позировала для изображающей Саломею картины в шёлковом кружеве телесного цвета под неустанным взглядом своей матери. Элиза Соммерс больше не могла упрямиться с прежней твёрдостью, когда её дочери оказали огромную честь послужить образцом для статуи Республика, что возвышалась бы в самом центре Площади собрания. Кампания по объединению капиталов длилась целые месяцы, в течение которых люди содействовали ей, чем могли. Школьники вносили по несколько сентаво, вдовы делали пожертвования в размере нескольких долларов, а магнаты, в том числе и Фелисиано Родригес де Санта Крус, отдавали на общее дело чеки с внушительной суммой. Газеты ежедневно публиковали информацию о собранных за предыдущий день средствах, и поступали подобным образом до тех пор, пока на руках не оказалось достаточно денег, чтобы заказать памятник знаменитому скульптору, специально приглашённому из Филадельфии для столь честолюбивого проекта. Самые видные семьи города соперничали между собой, устраивая как можно лучше танцы и праздничную обстановку. Таким способом они хотели предоставить мастеру возможность сделать стоящий выбор среди их же дочерей; ведь уже было известно, что модель, служащая статуе Республики, непременно станет символом города Сан-Франциско, поэтому все молодые девушки стремились удостоиться подобной чести. Скульптор, человек современный со смелыми идеями, на протяжении целых недель искал идеальную девушку, однако ж, ни одна из них так его и не устроила. Чтобы представлять напористую американскую нацию, сформированную из мужественных иммигрантов, прибывших сюда с четырёх сторон света, было бы желательно остановиться на той, кто сочетает в себе черты нескольких рас, - объявил мастер. Спонсоры проекта и власти города изумились такому известию не на шутку. Белые просто не могли себе представить, что люди другого цвета кожи, оказывается, тоже считаются полноценными гражданами, и никто не хотел и слышать какие-то разговоры о некой мулатке, господствующей в этом восхвалённом городе на обелиске в центре Площади собрания, как к тому стремился скульптор. Калифорния была впереди всех в вопросах искусства, о чём не переставали высказываться газеты, но вовлекать туда же и мулатку – это было явным перебором. Скульптор вот-вот бы уступил давлению общества и предпочёл бы потомственную датчанку, если бы случайно не зашёл в кондитерскую Элизы Соммерс с намерением несколько утешиться там, съев шоколадный эклер, а заодно и не увидел бы Линн. Именно такую молодую особу мастер столь долго искал для своей статуи: высокого роста, ладно сложенная, идеальной конституции. Девушка обладала не только достоинством императрицы и классическими чертами лица, но также скульптор наконец-то разглядел и желаемое для себя экзотическое своеобразие. В ней было что-то большее, нежели гармония, что-то особенное, трудно поддающееся описанию словами, некая смесь восточного и западного, чувственности и невинности, силы и нежности – всё это в своей совокупности окончательно обольстило мужчину. Когда мастер сообщил матери, что в качестве модели выбрал именно её дочь, убеждённый в представившейся возможности наконец-то воздать огромные почести скромной до сих пор семье кондитеров, то со стороны женщины встретил стойкое сопротивление. Элизе Соммерс надоело терять время, следя за Линн в мастерских фотографов, чьё единственное задание состояло в том, что нужно было всего лишь одним пальцем придерживать пуговицу. Мысль проделывать подобное перед ничтожным человечишкой, который планировал сделать бронзовую статую высотой в несколько метров, женщина сочла весьма докучливой. Линн же так гордилась стать в ближайшем будущем прообразом статуи Республика, что девушке просто не хватило смелости отказаться. Скульптор видел для себя опасность, которая заключалась в следующем, а именно: нужно будет убедить мать в том, что короткая туника и есть наиболее подходящий наряд для этого случая. Ведь она до сих пор не видела связи между североамериканской республикой и национальной одеждой греков, но, в конце концов, разрешила-таки Линн позировать с обнажёнными ногами и руками, хотя груди, по мнению Элизы, стоило всё же прикрыть.