Исаак Гольдберг – Повести и рассказы (страница 83)

Замолчали. Трубки захрипели; задымились сильнее.

— Селифашку с его оравой в ту же пору скрутить следовает!..

— Селифашка — што!.. Селифашку скрутить пустяк!

— Конешно!..

Еще покурили. Еще помолчали. Ушли.

А утром сквозь сладкий, последний сон услыхал Канабеевский движение над своей головой, раскрыл глаза, дернулся, хотел вскочить, но почувствовал крепкие руки, охватившие его за локти, за спину. Увидел мужиков и среди них Макара Иннокентьевича.

— Вы что? вы что? — крикнул он и рванулся. Но руки держали крепко. И кто-то успокаивающе сказал:

— Не крутись, паря, кабы кости тебе не помять!..

— Вязать мы тебя пришли — вот што! — прибавил другой.

Канабеевский тяжело дышал. Он задыхался. Переводя с трудом дух, он оглядел всех и сквозь зубы, сдерживая ярость, сказал:

— Гады!.. Сволочи! Попомню я это вам!..

— Не ругайся! — благодушно успокаивали его. — Ругаться будешь, не посмотрим, что ты благородье!..

— Дайте одеться! — угрюмо попросил поручик. — Голого разве вяжут?..

— Ну, ладно! Одевайся! отпустите, ребята.

Канабеевского освободили, он быстро сунул руку под подушку. Нагана гам не было.

Макар Иннокентьевич коротко засмеялся:

— За дурачков нас считаешь? Рази мы револьверт в этаком месте оставим?.. Он у нас прибран.

Поручик зло сверкнул на него глазами и стал быстро одеваться.

Мужики закурили. Канабеевский торопливо натягивал на себя одежду. Застегнув на себе последнюю пуговку, он вызывающе спросил:

— Что вам от меня нужно?

Мужики молча переглянулись и не ответили.

Канабеевский сжал кулаки и повторил:

— Что вам нужно?..

— А вот мы тебя отправлять будем! — наконец, ответил Макар Иннокентьевич.

— Куда?!

— По начальству… Начальство настоящее, вишь, идет. Красны…

Канабеевского, Вячеслава Петровича, закрутив ему руки за спину, увели в белую баню, которую еще накануне хорошенько истопили. Ему дали с собою подушку, шубу, развязали руки и оставили в одиночестве.

— Увезем тебя завтра в Бело-Ключинское! — сказали ему. — Вишь, сёдни несподручно нам… — Ничего, баня чистая, теплая, ночь-то хорошо прокоротаешь.

Канабеевский молчал.

Он замолчал с тою времени, как Макар Иннокентьевич закручивал ему руки за спину. Молча прошел он по деревне под взглядами баб и ребятишек. Молчал, войдя в низкую баню.

Оставшись один, он тяжело опустился на лавку и задумался.

Затянутое подтаявшим, отпотевшим льдом оконце пропускало мутный свет. В полутемноте по углам стыли тени. Пахло сыростью, вениками, мокрым камнем.

Канабеевский хрустнул пальцами. В нем все кипело. Хотелось биться, кричать, ломиться в стену, в двери. Но он только сжимал руки, хрустел пальцами и тяжело дышал.

— Сволочи!.. — выдохнул он из себя и вскочил с места. — Ох, как глупо, как подло глупо влип!..

Подошел к оконцу, попытался протереть, продышать толстый лед. Не удалось. Отошел. Забегал по бане. Тер лоб, ерошил волосы. Скрипнул даже раза два зубами.

Потом тяжело задумался.

Думал поручик в одиночестве. И горькие были у него думы — беспорядочные, беспокойные, мучительные.

Много думал поручик. И все думы сходились к одному:

— Крышка!.. Конец…

Когда смеркнулось и тени отошли от стен, выползли из углов, за дверьми затоптались, завозились. Дверь распахнулась. Густой, гудящий, знакомый голос сказал:

— Вот принимай харч… Поди, отощал? Хлеб тут, ярушничек, а в крынке молоко…

Канабеевский, не трогаясь с лавки, на которой сжался, мрачно попросил:

— Давайте сюда огня!..

— Огня? — переспросил Парамон Степанович, темной тенью колышась у двери. — Огня, паря, не полагается!.. По причине пожара…

— Ну, чорт с вами! — выругался Канабеевский.

Парамон Степанович пошевелился и, стараясь смягчить громкий голос свой, сожалительно прогудел:

— А я-то, братец, думал — попоем мы с тобою на святой!.. Вот и не вышло… Уели тебя красны-то… Камерцию твою подкачнули… Да-а…

— Уходи! — крикнул Канабеевский. — Уходи к чорту!..

Парамон Степанович шумно вздохнул и взялся за скобку двери.

— Тоскует, видно, в тебе душа?.. Это, паря, бывает… Душа — она, паря, завсегда чувствует… Вот, скажем, животная — она тоже свой час понимает, чувствует…

Канабеевский вскочил:

— Уходи!.. — яростно повторил он. — К чорту, к матери… Уходи, сволочь ты этакая!..

Ночь тянулась длинная, мутная, бессонная. Только к утру соснул немного Канабеевский. Проснулся хмурый, но спокойный. Видно, думы-то не напрасно сверлили ему мозги: что-то надумал.

Спал он не раздеваясь. И, когда проснулся, вспомнил что-то, уже ставшее за последние дни привычным.

Расстегнул рубашку, стащил ее через голову. Поеживаясь и вздрагивая всем телом от холода, провел привычно ладонями по груди. Легко и приятно скользнули они по атласистому телу. И тут бы надо было отнять их Канабеевскому, схватить рубашку, снова накинуть ее на себя и приготовиться к встрече незнакомого дня. Но чуть-чуть дольше задержал поручик левую руку на левой стороне груди. И ладонь его почуяла маленький, глупый, никчемный бугорочек. Маленький прыщик прощупала рука на левой стороне груди, пониже темного соска. Но как ни мал и ни ничтожен был этот прыщик — острой, убивающей болью ударило прикосновение к нему в самое сердце поручика Канабеевского.

Он нагнул голову, захватил двумя пальмами кожу, взглянул на прыщик, и —

— стыд-то какой! срам-то какой для военного, для боевого, для карательного человека! —

— хлебнув вздрогнувшими губами холодный, банный воздух, заплакал настоящими, крупными слезами, навзрыд, так, как, быть может, плакал редко-редко в детские, ясные, ласковые, малодумные годы!..

И чем больше плакал Канабеевский, Вячеслав Петрович, тем тяжелее, тем мучительнее было ему. Он бухнулся на скамью, съежился. Он раскачивался из стороны в сторону и скулил, — не стонал, не вопил, а скулил. И протяжный вой его, унылый, глухой и безутешный, доходя до его сознания, будил в нем какое-то воспоминание, вот такое близкое, но неуловимое, ускользающее…

Когда пришли за ним мужики и велели собираться в путь-дорогу, лицо у него было бледное, с припухнувшими, покрасневшими глазами. Он кинулся навстречу пришедшим и хрипло, с надрывом попросил:

— Дайте мне наган мой!.. Ради создателя дайте!..

Мужики взглянули на него насмешливо:

— Сдурел, паря? Рестованному полагается разве оружье?

— Ах да поймите!.. — прижал Канабеевский руки к груди. — Поймите — мне для себя… Ну, тогда сами пристрелите!.. Сами!..

Мужики нахмурились. Задвигались. Переглянулись. Макар Иннокентьевич простер руку вперед, ткнул пальцем в сторону поручика и наставительно-сурово сказал: