Исаак Гольдберг – Повести и рассказы (страница 59)
Никша подумал, поскреб в лохмах своих, выбрал тенистое местечко и прилег. И, прилегши, задремал Никша, смореный самогоном, жарким днем и долгою дорогой.
В бок что-то ударило. Никша сонно отмахнулся и невнятно забормотал. Но удар повторился сильнее. В бок садануло крепче. Никша разодрал сонные глаза и увидел: наклоняется над ним рыжий человек с винтовкой в руках, прикладом уперся в Никшин бок и матерно ругается:
— Подымайся, лешай! Слышь, протри гляделки-то!
Поднялся Никша на ноги, сморщился обиженно:
— О, будь вы прокляты. Это чо-жа такое — опять партизаны?..
Рыжий тяжело положил руку на Никшино плечо и переспросил:
— Ты рази встречал партизан?
— Да как-жа, милый человек! — обрадовался Никша: — они меня табачком угостили, о том, другом разговор вели. Вопче — устретился я с имя…
Рыжий снял свою руку с Никшиного плеча.
— Пойдем! — сказал он.
— Куды? — полюбопытствовал Никша.
— Помалкивай… Увидишь.
Никша осел. Тяжело было передвигать ноги. Во рту было кисло, долила жажда.
— Ты где видел красных… наших? — спросил на-ходу рыжий.
— В сосняке… за калтусиной.
— Много их?
— Много-ль?.. Кто их знает? Я-то видел трех, кажись. А там, видать, ешшо…
Рыжий снова замолчал. А тем временем вошли в осинник. Куда-то свернули, продрались сквозь чащу и вышли на поляну. А на поляне людно, полеживают люди вооруженные, небольшой дымок курится.
Подвел рыжий Никшу к какому-то, видать, главному. И слышит Никша, холодея от страха:
— Вот, ваше благородье, сведения имеются.
Глядит Никша на главного, а у того погоны поблескивают, портупея через плечо, осанка офицерская. Батюшки! Какую же ты, Никша, промашку дал, белых за партизан принял, своих с чужими спутал.
Офицер наморщил лоб:
— Ну-ка ты, сукин сын, рассказывай, что знаешь. И без всякого запирательства…
Стал Никша вертеться, юлить. Хмель с него соскочил, как с облупленного. Смятенье вползло в него, тоска.
Но хитрость Никше не помогла: видно, похитрей его нашлись.
— Ничего я не знаю, господа военные, — взмолился он. А рыжий тут как тут:
— Врет он, ваше благородье. Он мне, как я разбудил его, все сразу выложил. Запирается он теперь, ваше благородье.
Прижали Никшу. Слаб человек — все рассказал он. Даже про то, как руду метал Акентию Васильичу, как самогонкой угостился, как с дороги сбился.
Когда выпотрошили всего Никшу, главный всполошился:
— Это, значит, выходит, что нас отрезать от подпоручика Власова собираются… Что же он-то думает?..
Собрал он своих подручных. Заговорили, засовещались.
Никшу отогнали в сторону и сказали ему:
— Ты, челдон, сиди тут, да не рыпайся…
Сидел Никша и не рыпался.
А военные люди собрались на поляне. Налезло их откуда-то много. Пошло между ними волненье. Видно, готовятся к чему-то, стягиваются, выслушивают что-то от подручных главного, с оружием своим возятся.
Притих Никша. Сосет у него под ложечкой, да не похмелье, — не до похмелья тут! — ворочается у него на сердце тяжелое: «эх, подвел по пьяной лавочке партизан!»
Глядит Никша по сторонам — как бы улизнуть. Да не улизнешь — хоть и суетятся военные со своей какой-то заботой, а Никшу не забывают, к Никше глаз приставлен, а у глаза винтовочка между колен.
Потянулись военные с поляны. Опустела она. Остались Никша да караульщик его.
Караульщик пождал, пока все с поляны уйдут, а потом Никшу наставляет:
— Вот ты, обормот, теперь на мое попеченье оставлен. И заруби себе на картошке своей: ежели уползать вздумаешь, влеплю я тебе по мягкому месту всю, значит, обойму… И больше ничего!..
Хмыкнул Никша:
— Чудак ты, милый человек. Какой мне резон шкуру свою портить… У меня шкура не купленная… Хе!..
— То-то.
Караульщик добыл свой табак, устроил себе курево, задымил. Никша завистливо глядел на него и ждал. И когда караульщик докурил свою папироску, Никша протянул руку.
— Не бросай, земляк. Шибко курить охота.
Караульщик отдал ему окурок и засмеялся:
— Плохой, видать ты, хрестьянин! — незлобиво сказал он. — Никакой в тебе хозяйственности не видно… Неужто самосадкой не занимаешься? Ведь по вашим местам, слыхивал я, маньжурский хорошо родится…
Никша сконфузился:
— У меня, землячок, земли мало. И притом, так тебе объяснить, вдовый я. И еще, значит, ребят нет никого… Ну, хозяйство у меня, поэтому, совсем плевое…
— Видать… — укоризненно покачал головой караульщик.
Помолчали.
Поерзал Никша на месте, подмял под собою траву, почесал поясницу. Вздохнул и спросил:
— А куда же ты, землячок, денешься со мной? Неушто все тут сидеть будем?..
Караульщик переложил винтовку с одной руки на другую и лениво, но важно ответил:
— Распоряженье мне такое, чтоб прибыть с тобою в деревню Никольщину… На соединенье с главными частями…
Никша весело ухмыльнулся:
— Ну, ета хорошо… Оччень хорошо!.. На родину, значит.
— А хорошо ли эта, али худо, — веско молвил караульщик, — про то мне, обормот, не ведаемо…
С прохладцей, вразвалку, не торопясь, в прохладную пору пришли Никша с караульщиком в Никольщину. И до первых домов не дошли — вдруг: — Стой! Руки вверх! Подымай руки, бросай винтовку!
Караульщик воззрился, увидал десяток вооруженных ребят, бросил винтовку и вытянул руки к небу. Никша потянул было тоже руки вверх, да разглядел вооруженных, узнал соседских пьяновских ребят.
— Вот я вам, ребята, рестанта пленного привел! — захвастался он и толканул вперед своего караульщика. Ребята окружили их, подобрали винтовку и сразу вцепились в Никшина караульщика:
— Из какого отряда?
— Да я рази по своей воле? — завилял солдат.
— Ты не волынь! — прикрикнули на него. — Ты докладывай, о чем тебя спрашивают: какого отряду и сколько вас там этаких?
— Есаула Агафонова мы… — вздохнул солдат. — Рота нас да еще полроты у подпоручика Власова…