Исаак Гольдберг – Повести и рассказы (страница 182)
«…Вспомнил я про мать. Ну, нисколько сердце мое не тоскует о ней… Она меня, Вера Михайловна, не пожалела тогда, лишила материнской ласки. Она свою жизнь стала устраивать. А я как щенок… Хорошо, что вот вы теплом своим меня отогрели. И все другие. И родина моя меня воспитала… Погиб бы я где-нибудь… Как собака… Вот помню я больницу. И, как вы, Вера Михайловна, словно мать, подошли ко мне. И как я, вроде свиньи, обругал вас… А потом вижу: цветочки… А меня никто до этого цветочками не баловал. И вкуса я в них до того не понимал. Я тогда, Вера Михайловна, плакать принялся. А почему плакал — сам не понимал… Теперь понимаю…».
Сердце Владислава вздрагивало от нежности. О, он никогда, никогда не забудет того часа, когда, прикасаясь к маленьким упругим лепесткам, он пережил небывалое сладкое волнение!.. И Владислав замирает с пером в руке. Застывает над письмом и отдается прошлому. Но длится это с ним недолго. Он встряхивает коротко остриженной головой и наклоняется над письмом.
«…Какие они мне родители?! Ерунда!.. Есть у меня настоящие родные. Вас я, Вера Михайловна, почитаю самой родной, покойного Прохора Ильича, товарищей. И вот еще тут, признаюсь, девушка одна… Ну, да это еще неизвестно… И если кто меня сиротой назовет, то насмеюсь я тому в глаза! Мне родня — вся наша страна, Сталин любимый!.. Эх!..».
Письмо подходит к концу. И так Владислав уже написал много, как никогда. Но вот еще, последнее:
«…Посылают меня на отдых из-за раны… Приеду, повидаюсь с вами, Вера Михайловна… Тогда про все сам расскажу. А теперь кончаю… Да, еще одно: только не смейтесь надо мной! Стал я песни сочинять. Недавно стих одни написал про свою жизнь и даже про вас… А хочу написать стих про счастливую жизнь, про товарищей и про товарища Сталина… Никому я об этом не рассказываю, вам первой… Вы не смейтесь надо мной…».
Письмо окончено. Надо подписаться. Владислав мгновенно задумывается и пишет:
«Остаюсь уважающий и любящий вас ваш советский сын Владислав».
И, перечитывая эту подпись, Владислав в волнении трет пальцами лоб и счастливо смеется.
СМЕРТЬ ДАВЫДИХИ
Рано добрела Давыдиха до хребта, где сосновый лес кончается. Здесь уж можно и отдохнуть. Место известное: каждую зиму выходят сюда навстречу «друзья» — купцы русские. Белку берут, соболя, горнака, сохатину…
Развьючила Давыдиха оленей, сложила на снег патакуи, сумы и иссохшие, застывшие на морозе сохатиные шкуры. Снег разгребла поближе к прилеску, чтоб ветром меньше хватало. Холодно с ним, с ветром. Скоро запылал и костер. Старуха набрала в котелок снегу, поставила на огонь и закурила трубку, глядя на длинные огненные языки, взвивавшиеся вверх в морозном воздухе. Неподалеку присели все ее три собаки.
Зимние сумерки только-только стали надвигаться и заволакивать лес. Еще желтела на западе яркая полоса, в которой вспыхивали красные отблески. От собак и Давыдихи, освещенных мигающим светом костра, который заканчивался где-то высоко клубами серого дыма, ложились на снегу синие тени. Изредка тихо визжали собаки, зевали и били обледеневшими хвостами по снегу.
Думает Давыдиха: «Конец промыслу. Хороший нынче он. Вот у ней много белки и горнаков. Есть и соболь. Один только. Ушел теперь соболь подальше от людей. Раньше — в молодые годы Давыдихи — больше его было. Зато купцов меньше было, денег и водки меньше давали».
Усмехается старуха: вспомнила, как она — еще девкой будучи — все удивлялась — зачем купцы приезжают за белкой и соболем, почему сами не промышляют. «Разве, — думала она тогда, — нет ружей у них и мало пороху? Разве не у них покупают все иллель ружья, и свинец, и порох?.. Или мало места в тайге и не хватит для всех пушного зверя?..»
Теперь Давыдиха сделалась большой онь-око, состарилась, все поняла, все узнала, все видела. Многое-многое. Разве кто другой по Чайке больше видывал, чем старая?
Умер Давыд, взяла она его ружье, его пальму и пошла сама промышлять, Чум оставила; ребятишки в нем маленькие — да им что? Они вырастут сами, а она пойдет промышлять… Узнала Давыдиха многое, да. И купцы ее знают. Сама Палагея Митревна покрутилась с ней — навстречу ей выходит с водкой, много водки выносит, потому — знает, что Давыдиха не с пустыми руками тоже придет с промысла…
Вот и теперь, белку сдать — нужно взять орошмы побольше, яшну, соли, чаю. Красный товар нужно тоже. И больше всего — водки.
На все хватит! И торжественно глядит старуха в ту сторону, где лежат патакуи и сумы. Темно там, сгрудились тени, покрыли все. Тихо, только олени чутко стоят и поводят ветвистыми рогами — слушают.
Вскипела вода в котелке. Долго пьет Давыдиха горячую воду: чай давно вышел, мало его было. Выпила воду, опять задумалась. Много раз разжигает трубку. Затягивается, клубы вокруг разбрасывает, всю себя дымом загораживает.
Маленькие мысли у Давыдихи: все лес — только он один в голове. Каждая тропка оживает, каждая речка. Точно живые. Может, и впрямь живые…
Подошла одна собака. Ткнулась мордой в колени, хвостом помахивает… дремлет Давыдиха…
— Ой, ниру… Здравствуй!..
Ожил лес от крика. Прыгают собаки, лают. Только не сердито: точно здороваются с чьими-то чужими.
Поднялась старуха; заспалась немного. Глядит — сама Палагея Митревна «покручника» своего встречает.
Хорошо живет Митревна, толстая, жирная. Лицо круглое, белое…
— Здравствуй, — говорит Давыдиха. — Садись к огню.
Пошла коня отводить к стороне, смотрит в нарточку: много ли водки Палагея Митревна привезла. Много! Повеселела старуха. Хлопочет около купчихи.
— Холодно нынче. Греться будешь? Воду кипятить будем. Ладно?
Сидят обе женщины возле костра. Поодаль собаки; пять их теперь с чужими. Ярко горит сушина, потрескивает. Кругом костра нависла темнота. Слабо синеют деревья. Только иногда, как пыхнет от ветра огонь, выхватит он из тьмы ряд уснувших деревьев, осветит на миг. И опять спрячет. И кажется — тут они, вот близко, и не близко.
Пьют обе старухи водку. Больше налегает Давыдиха. Залоснилось широкое лицо, глазки блестят: хорошо! Не слушает, что ей говорит Палагея Митревна. Только головой поматывает:
— Да, мол, белка есть, много нынче белки. Вышла она… хорошая… Подпали мало…
Пьет Давыдиха. Отошла от нее гостья в сторону. Роется в тюках, по патакуям — пушнину отбирает, в нарточки к себе переносит. А из нарточки новую бутылку водки несет, крепкую — чистый спирт…
Маленькие мысли у Давыдихи, думает:
«Ой, баба — Митревна!.. Все с работником ездила покручников встречать. Теперь — одна… Никого не боится. Водку крепкую привезла. Хорошая баба… Белку возьмет. За белку много, много водки можно взять… Много!».
Залаяли собаки. Подошли к Давыдихе, глядят то на нее, то на гостью, которая в дорогу собирается, лошадь обряжает, дохой поклажу прикрывает.
— Пошто едешь? — лепечет Давыдиха.
Тяжело у ней в голове, слова плохо на язык идут. Тянется за Палагеей Митревной, не может подняться: «Ишь, как водка греет!».
Засмеялась старуха — заливается от хохоту. Весело. Да и светло кругом. Жарко стало — пояс силится развязать, чтобы охладиться. На собак кричит пронзительно, с хохотом же. А все светлей кругом да светлей. И собак уж нет, и лес-то другой — точно на Чайке. Чум. Люди ходят — тунгусы. Ребятишки смеются звонко, так что в ушах отдается, ползают, хватают Давыдиху за унты, за руки, за лицо… Весело… Кружится все. Кружится быстро так…
Собаки обступили Давыдиху. То одна, то другая ткнет ее мордой в грудь, в колени. Одна лицо лизнула. Проголодались собаки — трогаться в путь пора. Солнце зимнее, тусклое солнце уже трогает верхушки леса, побелило пролески. Костер чуть тлеет… Не подымается Давыдиха! Вот уже и снегом ее стало порошить-заносить.
Жалобно скулят собаки, поджимая лапы…
Утром Палагея Митревна работнику говорит:
— Поехать надо, Прокопий, Давыдиха уж, однако, вышла.
Снарядились, водки взяли. По целому снегу поехали, до места добрались. Ахают.
— Ах, ты, беда! Замерзла Давыдиха. Водки где-то достала — опилась… Белка цела, мало она нынче набила. Ах, ты, беда!..
— Хороший покручник был!..
Собаки воют возле мертвой старухи. Лают на Палагею Митревну — злые.
Домой приехали. Палагея Митревна рассказывает про горе:
— Замерзла Давыдиха… Дети у ней, у бедной, остались на Чайке. Ну, ладно!.. Белка вот осталась от покойницы, хоть и мало ее, да все ребятишкам да родичам кой-что и наберется.
Стоят, слушают другие тунгусы — покручники Палагеи Митревны — думают:
— Умная баба Митревна. Хороший друг; ребят Давыдихи жалеет, вспоминает. Добрая баба…
ТАМ, У ОТКОСА…
Зимой 1906 года в Сибирь для подавления революционного движения отправились карательные экспедиции: из Москвы на восток по железной дороге продвигался отряд под командованием генерала Меллер-Закомельского, из Манчжурии на запад — отряд генерала Ренненкампфа. Каратели оставляли за собой кровавый след — их путь был отмечен массовыми расстрелами рабочих и служащих, принимавших участие в забастовках 1905 года…
У машиниста Егорушкина был крепкий затылок, жилистые, широкие в ладонях руки и маленькие голубые глаза. Он был силен, упрям и добродушен. У начальства был на хорошем счету как надежный и опытный машинист, среди сослуживцев пользовался большой популярностью и слыл за непобедимого в ежемесячных попойках.