Исаак Гольдберг – Повести и рассказы (страница 127)

Когда Власия вывели к столу президиума, в толпе стало настороженно тихо. Затихли и присмирели тунгусы. Овидирь впился взглядом во Власия и что-то неслышно проворчал.

Председатель пошептался с другими членами президиума и встал.

— Вот, значит, гражданин поп, бывший отец Власий, желаем мы воем собранием разъяснить проступки ваши. Как вы занялись недозволенной скупкой пушнины совместно со скрывшимся торговцем Макаром Глотовым. И окромя того обманно лечили ничего незначащими поповскими молитвами и курением ладана сынишку товарища тунгуса Овидиря, а сынишка этот, наплевать молитвам и ладану со свечками, помер… Незаконные и вредные ваши эти поступки для советской власти и против трудящихся… Могите оправдаться? Ну, а нам понятно, что никаких отговорок у вас быть не может! Сказывайте!

Власий понуро молчал. И только на настойчивые приглашения высказаться, сумрачно и неприязненно ответил, наконец:

— Я не торговал. Я к друзьям с гостинцами ездил. Вот и все…

— Овидирь, — обратился тогда председатель к тунгусу, — тебе всамделе поп другом приходится? Добро ты от него когда-нибудь получал? Слово хорошее слышал? Говори!

У Овидиря раздулись ноздри.

— Не слыхал! Нет! — заявил он. — Белку ему давал. Ему и Ковдельги!.. Шибко худо: двойное шаманство, дорогое шаманство, а парень умер!

— Гражданин поп, — посверкивая усмешками, укоризненно обратился председатель к Власию, — врете вы перед всем собранием, перед целым обчеством! И стыда у вас нету!

— Какой у его стыд!? — зашумели в собрании. — У долгогривых разве стыд бывает!..

— Врете вы, — продолжал председатель, — и не желаете покаяться пред советской властью. И передадим мы ваше дело законно милиции, а оттуда в суд. А это вам пахнет не сладко!

— Не сладко! — весело и угрожающе закричала толпа.

Власий сжался. Тунгусы глядели на него внимательно. Они чего-то ждали. В президиуме пошептались. Потом председатель снова встал и спросил:

— Граждане, товарищи! Как выходит по-вашему: достоин поп, бывший отец Власий отдаче под суд?

— Достоин! Конешно! В полном разе!.. — закричало собрание.

— Ну, — повернулся председатель к Власию, — получите покеда темную, при сельсовете. А по прошествии времени советский суд припаяет вам, сколь вами заслужено.

Власия увели, в церкви — в клубе постепенно затих шум. Тунгусы все еще чего-то ждали.

Наконец, Савелий не выдержал.

— Ух! — выдохнул он из себя. — Слабый какой батюсска! Никакой силы в нем нету! Совсем, совсем, как я, как вот Овидирь, как все!.. Обман!..

Тунгусы встрепенулись и подхватили:

— Обман! Никакой силы у него нету! Никакой!

Савелий продолжал:

— Всегда говорил: оксари сердитый! оксари сильный. Оксари надо бояться! батюсску надо бояться! Всегда говорил: оксари нельзя обижать, батюшку нельзя обижать! Ой, обманул! Слабый-слабый стал! Как кочекашка[24] слепой!

— Ой, обманул! — кричали тунгусы и смеялись. И вместе с ними громко и весело смеялось все собрание.

Обменяв в кооперации пушнину на нужные товары и припасы, тунгусы вернулись в тайгу. В тайгу они, кроме товаров, кроме муки, ситцу и пороху со свинцом унесли много нового. Они унесли уверенность, что с оксари и с харги не все обстоит благополучно. Что, может быть, и оксари и харги выдуманы Ковдельги и русскими шаманами. Им еще трудно было окончательно увериться, что никаких оксари и харги не существует. Но одно для них было ясно: русский шаман не имеет никакой силы. Да не только русский. Потому что ведь двойное шаманство не помогло сынишке Овидиря. Потому что ничего не сделали оксари и харги для того, чтобы помочь русскому шаману. Потому, что замолчал испуганно и Ковдельги и, узнав о собрании в Монастырском, признавался, что в эту зиму уйдет белочить в дальние хребты.

ПЕРВАЯ ВЕСТЬ

В декабре 1933 года в Иркутске широко отмечалось тридцатилетие литературной деятельности Исаака Гольдберга. В номере газеты «Восточно-Сибирская правда», посвященном юбилею писателя, были напечатаны главы из повести Гольдберга, описывающей жизнь политических ссыльных в сибирской деревне.

Рассыльный, отправлявшийся два раза в месяц на верх за почтой, прибыл с пустыми сумками:

— Не было почты! — заявил он. — Втору недели никакой почты из Иркутского нету… Што-то доспелось, слыхать, в Петербурхе!

В низкой, грязной комнате волостного правления толпилась ссыльные. Они с утра ждали приезда рассыльного. И вот теперь приехал он ни с чем. А так жадно ждали они писем, вестей, книг и газет. Главное — газет!

За последний месяц почта стала сильно пошаливать. А тут откуда-то поползли слухи о каких-то событиях в центре, о беспорядках, о чем-то значительном и серьезном.

В колонии стало тревожно. Пошли догадки, предположения. Началась споры. — Ничего подобного! — кричали одни. — Какие там беспорядки? Что-нибудь с положением на фронте неладно, вот поэтому-то и почта шалит!

Но другие, и их было больше, останавливали этих маловеров:

— Оставьте, товарищи, бузить! В центре случилось что-то очень серьезное.

— Революция? — насмешливо спрашивали маловеры.

— Может быть и революция…

Мартовские дни еще держались по зимнему. Тайга вокруг деревни куталась в снегах. По утрам звонкие морозы протягивались от хребтов и нависали над темными избами. И из продымленных труб взвивались в белесое небо густые столбы дыма. Календарь кричал о приходе весны, а на окнах красовались ледяные узоры и день был еще короток и безсолнечен.

Жизнь в ссылке тянулась томительно. И эта томительность особенно обострялась теперь, в предчувствии весны, которая ведь придет же когда-нибудь. И еще больше обострялась она в этот год, полный предчувствий и признаков прихода нового, небывалого, долгожданного.

Там, за тысячи верст отсюда грохотала чудовищная война. Гибли целые армии, разрушались города, земля опалялась огнем и ядовитыми газами, земля обнажалась и становилась бесплодной. Там, далеко отсюда, проливалась кровь. И только отголоски, глухие, слабые отголоски доносились сюда и порою остро и больно волновали.

В деревне, затерявшейся в тайге, была небольшая колония ссыльных. Отрезанные от живой жизни, они жили мыслью о побеге. Но побег отсюда был труден, и не каждый мог рискнуть пуститься в неведомый, опасный путь по лесным чащобам, по бурным речкам и болотам. Был случай, когда однажды двое товарищей пустились в путь. Их снабдили всем, чем могли, они предварительно хорошенько разузнали у охотников о самой удобной и легкой дороге. Они ушли, овеянные радостным сознанием, что покидают ссылку, что идут на волю, где жизнь, где борьба. Оставшиеся прощались с ними, тая в себе горечь разлуки, смешанную с острой и скрываемой завистью. Им надавали поручений, с ними послали на волю тысячи приветов и наказов. Прошло несколько дней. О них ничего не было слышно. И в колонии радостно вздохнули, решив, что товарищи благополучно выбрались из тайги на верную дорогу. Но однажды под вечер, прежде чем урядник, являвший собою здесь главное и единственное начальство, успел спохватиться о побеге, к ссыльным пришел знакомый крестьянин и таинственно заявил:

— Беда, ребята! Ваши-то…

— Что случилось? В чем дело? — отгоняя от себя тяжелую догадку, встрепенулись ссыльные.

— Заплутались, видать, ваши… Из Степановской деревни сват приехал, сказывает: в борках человека без памяти нашли. Еле вздышет..

— Где он?.. А другой?

— Другого не нашли… А этот в Степановской лежит. Худо ему. Поди умрет.

Товарищи отправились в деревню Степановскую и там застали беглеца умирающим. Из бессвязного, отрывочного рассказа его можно было понять, что он с товарищем забрел в тундру, сбившись с дороги. По тундре они проплутали целый день, изодрали на себе одежду, измучились, обезсилили. Выбрались они отсюда только поздно вечером и в темноте пошли наугад. Шли незнакомыми местами, плутали, все больше и больше уклоняясь от верного пути. Когда они сообразили, что окончательно сбились с дороги, они после долгих размышлений и совещаний решили разойтись в разные стороны и по отдельности попытаться искать верный выход из тайги. После этого он уже не видел больше своего товарища и что с ним случилось, не знает. Сам же он, карабкаясь через громадные костры бурелома и валежника, сломал себе ногу. И тут бы ему совсем погибнуть, если б не набрели на него случайные охотники, проходившие этим местом.

Раненый долго хворал. Нога его поправлялась с трудом. Долгие месяцы лежал он в постели и товарищи лечили его как могли. Когда он, наконец, немного поправился, он походил на тень и остался хромым на всю жизнь. О втором же беглеце так ничего и не узнали. Очевидно, он погиб где-нибудь в тайге. Ибо, если бы он выбрался на волю, то непременно дал бы знать о себе сюда.

Эта попытка бегства всполошила начальство. Уряднику влетело за то, что он плохо следил за ссыльными. Ему на подмогу прислали двух стражников да из крестьян подрядили кой-кого, чтоб они посматривали за «политикой».

И в последнее время уже не повторялись такие попытки вырваться на волю.

А воля манила. Время от времени с воли просачивались вести, которые волновали, которые делали ссылку нестерпимой, невыносимой. В газетах, которые приходили сюда с громадным опозданием, проскальзывали намеки, глухие предзнаменования, неуловимые, неясные, но упорные признаки того, что там, в больших городах что-то готовится, что-то назревает. Об этом же говорили и редкие письма от родных и товарищей. Но нельзя ничего было установить из этих намеков и слухов. Ничего определенного и ясного. И в колонии порою вспыхивали споры. Эти споры волновали, горячили, возбуждали. Эти споры вливали в ссыльных еще большую жажду уйти отсюда, уйти скорее, как можно скорее.