Исаак Башевис-Зингер – Тени над Гудзоном (страница 96)

— Да, понимаю.

— Что ты понимаешь?

— Мы и сами грязные люди. Грязь тянется к грязи.

— Что? Может быть, ты прав. Но что я могу поделать? Ты берешь в руки том Гемары и убеждаешь себя, что ты снова ешиботник. Я не могу изучать Гемару. Все эти разговоры о Боге меня не интересуют. Я только вчера смотрела фильм про то, как дикари в Африке расцарапывают и режут себя до крови и бросаются в огонь ради своих богов. Я смотрела и думала: «Откуда мы знаем, что наш Бог больше их богов?» Мы наверняка показались бы им смешными точно так же, как они кажутся смешными нам. Я не могу разговаривать со стенкой и убеждать себя, что разговариваю с кем-то. И завидую тем, кто способен это делать…

— Надеюсь, что ты хотя бы любишь его.

— Не знаю, что тебе и ответить. Когда мне было девять лет, я знала, кого я люблю. Теперь я и этого тоже не знаю. Знаю только одно: я не могу быть одна. Просто схожу с ума, но не могу искать себе абсолютно чужого человека просто на улице. Я должна иметь с ним какие-то отношения. Пусть даже плохие.

— Что это? Сексуальное влечение?

— Этого я тоже не знаю. Мужчина знает, когда он хочет и чего он хочет. А женщины вообще ничего не знают. У них это все эмоции. Я говорю себе: «Что тут может случиться? Если не получится, то не получится. Отравить он меня не отравит. Стрелять в меня тоже не будет. Я всегда смогу от него уйти». Однако при этом я до смерти напугана. Когда я думаю о папе, мне становится так тяжело, что хочется умереть…

— Он обязательно хочет, чтобы это было официально?

— Что? Ему все равно. Но речь не идет о том, чтобы я пошла с ним жить просто так. По крайней мере, он берет на себя какие-то обязательства. Америка — это не Германия. Здесь ему придется платить алименты… Ох, я уже сама не знаю, что болтаю. Но свободной любовью я уже сыта по горло. Я для этого не рождена. Та пара месяцев, которую я была с тобой, многому меня научила…

И Анна замолчала.

— Чего ты, собственно, от меня хочешь? Чтобы я дал тебе совет? — спросил Грейн.

Анна ответила не сразу.

— Ты будешь смеяться, но без тебя я не могу принять никакого решения. Я понимаю, что это смешная ситуация, но все в моей жизни выходит наперекосяк, нелепо. В конце концов, это ты ушел от меня, а не я от тебя. Я надеялась, что ты — моя последняя гавань. Ты был бы всем, чего я хотела, если бы пришел ко мне со всем сердцем, не разделенным между тремя женщинами, не разорванным на куски. За те недели, в течение которых я оставалась одна, у меня было достаточно времени, чтобы подумать. Мы оба ушли из дома экспромтом, безо всякого плана, безо всяких расчетов. И так продолжалось все время. Не заболей твоя жена, произошло бы что-то другое. Кстати, что с Эстер? Ты все еще поддерживаешь с ней отношения?

— Нет, абсолютно никаких.

— А где она?

— Этого я тоже не знаю.

— Ничего. Она отыщется. От нее ты так быстро не отделаешься. А какое у тебя мнение о нем? Скажи мне ясно.

— Я больше не могу говорить ясно.

— И ты тоже? Я думала, что, по крайней мере, ты себя нашел.

— Нет, Анна, пока что я не нашел ничего…

Глава двадцать первая

1

Яша Котик проснулся в одиннадцать часов утра. Он открыл глаза с таким умным выражением лица, как будто все время только притворялся спящим. Он присел на кровати и рассматривал Юстину Кон, спавшую на соседней кровати (которая прежде была кроватью Станислава Лурье) в чем мать родила и лишь едва прикрытую простыней. Яша Котик разглядывал ее с видом истинного знатока. В прежние времена можно было увидеть женщину утром такой, как она есть, но теперь они пользуются косметикой, всякими мазями и кремами даже в постели. Губы Юстины Кон были пунцово-красными. Лицо ее тоже покрывал густой макияж. Только груди выдавали ее тайну. Они висели дряблые, как два пустых бурдюка (Яша Котик провел какое-то время в Средней Азии). В горле у него запершило. На боку у девицы был шрам от какой-то операции. «Ну, у нее тоже жизнь была не мед! — сказал сам себе Яша Котик. — А она ведь наверняка хотела стать второй Гретой Гарбо или хотя бы второй Марлен Дитрих… — Яша Котик ухватил себя за подбородок, как будто у него была бородка. — Ну что ж, придется ее отослать. — Он выдвинул ящик тумбочки, куда перед сном положил пачку банкнот. — Надо ее остерегаться, у этой Юстины длинные руки… — Он пересчитал банкноты, немного подумал. Нахмурился. Две морщины в уголках рта углубились. — Доллары, — подумал он, — знаете ли вы, как мир вас любит? Повсюду по вам тоскуют… Однако здесь, у меня в тумбочке, вы не более чем кусочки бумаги, черт бы побрал вороватого дядю Сэма…»

Яша Котик начал делать подсчеты. Сколько денег у Анны? В меблированные комнаты она вложила пятнадцать тысяч долларов. Машина стоит, по меньшей мере, две тысячи. Она сама говорила, что купила на десять тысяч долларов акций и что с морских судов она тоже снимет для себя не меньше двадцати пяти тысяч зелененьких. Вместе получается пятьдесят две тысячи баксов. Но это еще не все. У нее есть голова на плечах. У нее есть смекалка. Дом приносит двести долларов в неделю. И кое-что другое у нее тоже есть. Анна изливала перед ним душу, рассказала ему все подробности о Станиславе Лурье, о Грейне и о том итальянском юноше в Касабланке. Это уже не прежняя Анна, которую он знал по Берлину, не та невинная девушка, которую он, Яша Котик, испортил и бросил. Она женщина. С ней уже есть о чем поговорить. Контролировать его особенно сильно она тоже не сможет, потому что деловая женщина занята целый день. Как она сможет за ним шпионить? Он должен ходить на пробы, а она должна следить за своим бизнесом. Он сделает ей ребенка или даже двух. Пусть она занимается с парой малышей. Ведь люди не живут вечно. Придется ведь рано или поздно передавать все сладости…

— Эй, ты, Ента!

Яша Котик ухватил Юстину Кон за крашеные волосы и дернул.

Юстина Кон как будто немного подумала, а потом открыла глаза.

— Сколько можно дрыхнуть? — спросил Яша Котик. — Скоро вечер. В Бруклине уже трубят в шофары. На даунтаун сбросили атомную бомбу…

— Ах ты blazen![345]

Яша Кон разговаривал с Юстиной Кон по-еврейски, но она отвечала ему по-польски. Она знала еврейский язык. Ее мать была рыночной торговкой, работавшей в некошерных мясных лавках в Варшаве. Однако разговаривать по-еврейски означало для Юстины Кон вернуться в полуподвальную квартирку, к нищете. Яша Котик мог позволить себе удовольствие разговаривать по-еврейски, потому что добился в Америке успеха и плевать на всех хотел. Однако как только Юстина Кон произносила хоть слово по-еврейски, у нее возникало такое ощущение, что она вообще не жила. Все было сном: игра на сцене польского театра «Кляйнкунст»,[346] романы со знаменитыми польскими актерами, рецензии в польской прессе, посвященные ей, афиши с ее портретами. Юстина Кон зевнула:

— Который час?

— Позже, чем ты думаешь, моя игрунья. Петух уже прокукарекал, и его успели зарезать. Из него уже сделали сэндвичи в кошерном ресторане Глиценштейна. Есть хочешь?

— Нет.

— А я хочу. Иди приготовь что-нибудь перекусить, а потом проваливай, потому что ко мне должны прийти люди.

— Какие люди?

— Разные люди. Я бизнесмен и должен беречь свою репутацию. Как я буду выглядеть, если у меня прямо с утра застанут бабу? Могут ведь заподозрить Бог знает что.

— Заткни уже пасть.

— Знаешь, что мне вдруг захотелось? Лука с вареными яйцами. Ты можешь приготовить лук, а?

— У тебя будет вонять луком изо рта.

— Не сырой лук, а тушеный. Нет, ты этого не сумеешь. Мама готовила мне это блюдо дважды в год. Когда я приносил домой заработанные деньги. Я тогда еще занимался изготовлением гамашей и приносил маме звонкую монету. Знаешь что, зайди на кухню. Я сам нарежу лук. Сливочное масло в холодильнике есть?

— Все есть.

— Ты хотя бы готовить умеешь?

— А в чем дело? Ты хочешь на мне жениться?

— Я бы женился. Почему бы и нет? Но мне нужна баба с деньгами. Что ты на меня так смотришь? Актерский бизнес — это паутина. Три месяца назад у меня не было ни цента за душой. Теперь они вокруг меня поднимают крик. Завтра может появиться какой-нибудь гнусный критик, который разнесет мою игру в пух и прах, и тогда у меня снова ничего не будет. Все эти контракты выеденного яйца не стоят. Был тут один актер, который зарабатывал четверть миллиона в год, а пару недель назад его нашли мертвым на Бауэри. Вот это Америка. У него вынули из карманов двадцать три цента ровно.

— Так что же ты собираешься делать? Жениться на миллионерше?

— А почему бы и нет? Если можно один и тот же товар продать за дешево, а можно за дорого, то почему не за дорого? В моем возрасте любви уже нет. Я вообще не знаю, что это такое. Я тебе кое-что скажу, цацка моя: я никогда не знал, с чем это едят. В мастерской, где я был, не сегодня будь она помянута, подмастерьем, работал один строчильщик, и он был влюблен. Он мне все уши прожужжал со своей любовью. У него была крепкая память. Он помнил каждое слово, которое когда-либо говорила ему его девица. Он сидел за швейной машинкой, повторял ее болтовню и спрашивал: «Янкеле, что она имела в виду?» Тогда меня еще называли просто Янкл. Он был умелым работником, а я — всего лишь подмастерьем. Мне давали вытягивать голенища. Я держал полено и лупил по нему. Когда старик мастер выходил, мы переводили дыхание. А он, тот строчильщик, только и говорил о ней, вспоминал каждое ее словечко, как говорится, вспоминал Пифом с Раамсесом.[347] По его словам я понял, что эта девица — огонь. Все равно я его убедил, чтобы он отправил меня к ней, а я уж стану перед ней заступником за него. Он свел меня с этой девицей, и как только я взглянул на нее, то сразу понял, что это доступный товарец. Взял я ее за косу и спросил: «Когда и где?..»