Исаак Башевис-Зингер – Тени над Гудзоном (страница 87)

Анна бросилась на шею отцу, расцеловала его. То, как она его целовала, ему не понравилось. Лицо Анны горело, как будто у нее была лихорадка. Она поцеловала его в обе щеки, в лоб, а потом поцеловала в придачу руку. Это показалось ему чересчур, и Борис Маковер углядел в этом знак, что что-то пошло наперекосяк. «Неужели ее бросил этот Герц Грейн?» — спрашивал себя Борис Маковер. Она похудела, в глазах была видна растерянность и какая-то улыбчивость, способная в любой момент обернуться слезами. «Ну что ж? Она это заслужила», — сказал себе Борис Маковер. Он и сам почувствовал себя неуютно и закашлялся, прочищая горло, как будто собирался вести субботнюю молитву в синагоге…

Герман тоже был сам на себя непохож. Он как-то уменьшился, одежда на нем казалась заношенной. Он смотрел через пенсне наполовину упрямо, наполовину испуганно, толстые губы выражали что-то вроде обиды или сожаления. Борис Маковер спросил:

— Ну, дети, как доехали?

— Она водит хорошо, — ответил Герман.

— Она все хорошо делает. В этом ее недостаток. Тем, у кого широкие плечи, приходится носить тяжелые мешки… Когда женщина ни на что не годится, за нее все делает кто-то другой. Если же она годится на все, ей все приходится делать самой.

— Ой, папа, какой ты умный! Одним словом ты формулируешь целую философию.

— Все это из наших святых книг.

Вышла Фрида Тамар и пригласила гостей в бунгало. С Анной она расцеловалась. Фрида Тамар хотела накормить и дочь своего мужа, и его племянника, но Анна ответила на ее предложение:

— Я не голодна. Если у тебя, Герман, есть аппетит, пойди поешь.

— Я хочу пить.

И Герман ушел с Фридой Тамар. Доктор Марголин уехал куда-то на своей машине. Он хотел найти какой-то журнал, который не мог купить здесь, по соседству. Борис Маковер подозревал, что доктор поехал в Атлантик-Сити,[318] и подумал: «Лишь бы он не вздумал поехать назад уже после наступления субботы…»

Когда Герман ушел в бунгало, Борис Маковер сделал знак дочери, чтобы она присела на второй раскладной стул, поставленный для Соломона Марголина.

— Доченька, ты выглядишь усталой.

— Да, папа, я устала.

— Что случилось?

Анна помолчала, а потом ответила:

— С тобой, папа, все в порядке. У тебя есть такая дочь, как я. То, что я сделала ради твоих судов, ты никогда не узнаешь и не оценишь. Если бы для тебя это делал посторонний менеджер и потребовал за свою работу сто тысяч долларов, ты бы ухватился за такое выгодное предложение.

— Я тебе тоже заплачу.

— Я делала это не ради денег. Еще не ясно, как все закончится, но я спасла все, что смогла. Если бы мне захотели дать за твою долю полмиллиона долларов, я бы не взяла…

— Вот как?

— Да, так.

— Ну, ты была добрым посланцем. Компаньоны знают, что мы с тобой в деле в равных долях. Теперь, когда она беременна, я не хочу больше ждать. Я хочу, чтобы ты получила свое. Зачем ждать наследства? Никто не может занять твоего места здесь…

И Борис Маковер указал на свое сердце.

— Не беспокойся, папа, я не гонюсь за твоими деньгами.

— Они скорее твои, чем мои… Доченька, ты кажешься мне какой-то хмурой. Ты, не дай Бог, нездорова или это что-то другое?

— Я здоровешенька.

— Может быть, тебе стоит отдохнуть?

— Я не стану отдыхать до тех пор, пока это дело не будет закончено. У меня уже есть в собственности дом. Мне предлагают за него десять тысяч долларов профита.

— Отделайся от него, продай.

— Если он интересен для других, он интересен и для меня. Это двести долларов чистой прибыли в неделю.

— Сколько ты в него вложила?

— Семнадцать тысяч пятьсот.

— А какой процент выплаты ипотеки?

Анна назвала цифру.

— Ну что ж, это хороший процент. Но ты ведь не получаешь эти две сотни долларов в неделю даром. Тебе ведь приходится за них работать.

— А как же иначе? Даром? Ты ведь сам говорил, что тот, у кого широкие плечи, должен таскать тяжелые грузы.

— Ты не должна таскать никаких грузов.

— Я буду таскать, папа. Буду. Предвижу свое будущее: я стану Борисом Маковером в юбке. В других сферах мне не везет.

Борис Маковер опустил веки:

— Что случилось?

— Он вернулся к жене.

Борис Маковер ощутил радость и одновременно с этим боль. Что-то внутри него оборвалось. Его глаза снова наполнились слезами.

— Что это вдруг?

— Ей удалили грудь. Он стал праведником…

Борис Маковер вытер лицо платком. Он издал рык, хрип, подавленный вздох.

— Для нее это, конечно, несчастье, дай ей Бог полное выздоровление, но для тебя это спасение.

— Не понимаю, папа, о чем ты говоришь…

— Оно того не стоило.

Анна вскочила.

— Папа, ты не должен был меня спрашивать, а я не должна была тебе отвечать.

— А кому спрашивать, если не мне?

— Папа, я несчастлива, несчастлива так, что ты не можешь себе представить!..

И Анна тоже выхватила носовой платок из сумочки.

Долгое время отец и дочь сидели молча. Каждый из них был погружен в свои мысли. Потом Борис Маковер воскликнул:

— Нарыв должен лопнуть!

— Папа, прошу тебя! Ты ничего не понимаешь в этом! Меня преследует фатум. Я уже предвижу, что моя жизнь пройдет без счастья. Со мной случится точно то же самое, что случилось с тобой. Но мужчина может стать отцом и на старости лет, а мне лет через десять придет капут…

— Ты не должна ждать десять лет.

— А что мне делать? Проходят годы, пока мне кто-то понравится. А теперь я так разочарована и так подавлена, что ни на кого уже не хочу смотреть. Я проживу оставшиеся мне годы одна. Фактически я была одна всю жизнь…

И Анна уткнулась в платок, пытаясь скрыть рыдания. Она кашляла, всхлипывала, шмыгала носом. Глаза ее покраснели, опухли и стали странно похожи на глаза отца. Она вдруг издала тот же крик, как при известии о смерти Станислава Лурье:

— Папа!.. Мама!..

Больше Анна ничего не могла сказать. Она только давилась слезами, всхлипывала и дрожала. Раскладной стул под нею шатался. Борис Маковер ощутил какую-то необычайную тяжесть.

— Доченька, ты еще когда-нибудь будешь благодарить за это Бога…

— Что? Не буду я благодарить Бога… Что у меня есть в этой жизни? Одна. Снова одна… Я кончу свою жизнь, как мама! — наконец выплеснула Анна то, что все время готовилась сказать. При этом у нее было такое чувство, будто этими словами она окончательно определила свою судьбу. Борис Маковер тоже испугался, словно Анна произнесла вслух то, чего он всегда боялся.

— Дура! Ты мне сердце разбиваешь! Молчи!.. Что ты болтаешь? Никто не сможет занять твоего места. Доченька!..

Больше Борис Маковер не мог говорить. Комок застрял в горле и душил его. Сердце не стучало, а трепетало, как веер, или тяжко сжималось, как кузнечные меха. «Только бы это не случилось, когда они здесь! — говорил Борис Маковер самому себе и небесным силам. — Лишь бы только это не испортило субботы…»