Исаак Башевис-Зингер – Тени над Гудзоном (страница 81)
— Я позвоню тебе завтра.
— Когда именно? Боюсь, я скоро уже так напьюсь, что буду не в себе…
Подошел Морис Плоткин.
— Ну, о чем разговаривают бывшие любовники, когда мужа нет рядом? Предаетесь воспоминаниям? Ах, сладкие воспоминания!.. Бывают люди, которые ревнуют к прошлому. Они женятся на женщине и хотят, чтобы того, что было у нее до них, не было. Глупости, безумие! Мое правило таково: если женщина не любила, то она бревно. В мои годы хочется женщину, которая все знает и все умеет. Я как тот султан, которому Шахерезада рассказывала тысячу историй. Я с ума схожу по интересной
— Он рассказывает со ссылкой на меня больше, чем услышал, — как будто наябедничала на мужа Эстер.
Морис Плоткин начал ей что-то отвечать, но вдруг всплеснул большими толстыми руками. К столу приближалась пара, мужчина и женщина.
4
— Эстер, ты только посмотри! — воскликнул Морис Плоткин.
Грейн оглянулся и увидел Яшу Котика. На нем были желтый костюм в красную полоску и кроваво-красный галстук с жемчужной булавкой. Он вел под руку молодую блондинку, худощавую, с острым личиком, на котором сверкали колючие глаза. Волосы у нее были светлые, свежевыкрашенные. Она улыбалась покорно и одновременно нахально. Что-то плебейское и беспардонное было в ее внешности. Вопреки моде на длинные платья, ее едва доходило до колен. На щиколотке девицы, под чулком, Грейн разглядел браслет. Грудь у нее как-то странно торчала, веки покрыты голубой краской, глаза подведены. Грейну показалось, что и брови у нее были нарисованы, а уж губы накрашены так, что по обе стороны от них тянулись красные полоски. Лак на ногтях был не просто красным, а смешанным с еще каким-то цветом, которому Грейн никак не мог подобрать названия. Он ни разу не видел Яшу Котика с тех пор, как умер Станислав Лурье. Яша выглядел похудевшим и постаревшим. Лицо у него приобрело землистый оттенок. Казалось, он чуть ли не силой тянул за собой свою спутницу, а та как-то странно наклоняла голову, словно ей надо было войти в низкую дверь или она собиралась заглянуть в объектив фотоаппарата. Это выглядело как представление на сцене.
— Яша Котик! — воскликнул Морис Плоткин. — Вот это гость! Молодец! Молодец!
Грейн поднялся. Яша Котик подошел, комически щелкнув каблуками. Он низко поклонился, и его землистое лицо с глубокими морщинами вокруг рта вспыхнуло издевательской улыбкой.
— Господин Плоткин! Мадам! Мистер Грейн!..
К каждому из них он обращался иным тоном и с иным выражением лица: церемонно, как тамада или конферансье. Потом Яша Котик начал замысловато вертеть правой рукой. Лицо у него при этом принимало такое выражение, как будто он спрашивал: «Что это за комбинация?» Он сразу же изменил тон и сказал:
— Мир тесен, а? Позвольте мне, пане Грейн, представить вам знаменитую, великую польскую актрису: панна Юстина Кон…
— Не великая, не знаменитая, просто актриса! — сама себя развенчала Юстина Кон. — А фактически бывшая актриса, потому что здесь, в Нью-Йорке, для меня нет места…
— Присаживайтесь, присаживайтесь! Прежде всего, надо сесть! — раскричался Морис Плоткин. — А что это вы разговариваете по-польски? Здесь Америка, а не Польша! Эй, официант! Да куда он подевался? Поставьте-ка сюда еще стулья… Садитесь! Садитесь! Надо бы встать при появлении дамы, но мне это слишком трудно сделать… Ноги больше не хотят мне служить.
— На ушах, так на ушах. Но я всего лишь изредка появляюсь на сцене… Откуда такое воодушевление? Разве Нью-Йорк прежде не видел театра? Я как раз получил подходящую мне роль, а критики здесь не скупятся… Публика так горячо аплодирует, что у меня болит спина — так много приходится кланяться. Я как раз прямо из театра. Спустился с подмостков — и тут же в «Звезду», заказать пару блинов и тарелку борща…
— Вы мои гости, мои гости! — крикнул Морис Плоткин хриплым голосом. — Да где же официант? Мы и водки выпьем. Сколько раз я вам хотел позвонить и поздравить с таким успехом, но как-то все не получалось. Где вы взяли эту красавицу? Ведь она ослепляет весь зал! В Америке еще не видали таких красавиц!..
Юстина Кон заулыбалась:
— Вы смеетесь? Не всем дается красота!
— Я не смеюсь. Я не насмешник! Когда я что-то говорю, я именно это имею в виду. Это моя жена, Эстер. Простое еврейское имя. Вы, мистер Котик, кажется, встречали Эстер.
— Да, мы встретились в больнице.
— Что? Да, когда я лежал со сломанной ногой. Вот это была история: я женюсь и тут же ломаю ногу. Хромой жених. Но что поделаешь? Я помнил, что вы еще будете играть в еврейском театре в Америке, но нам не суждено было иметь на Второй авеню такой талант… Тех, кто по-настоящему хорош, перехватывает Бродвей. Старая история…
— Я еще буду играть и по-еврейски. Разве я знаю английский? В Германии мне приходилось играть роль еврея, плохо говорящего по-немецки. В России я играл роль еврея, плохо говорящего по-русски. В Польше — еврея, плохо говорящего по-польски. В Америке я, естественно, играю роль еврея, плохо говорящего по-английски. Все должно быть плохо, чтобы я мог ходить по сцене. Такова уж моя планида. На Второй авеню находится единственный театр, в котором я мог бы играть человека, который не говорит на ломаном языке. Пане Грейн, я и не знал, что вы сюда заходите.
— Я и сам не знал, что я буду здесь сегодня вечером.
— Вы похудели или что? Как дела у Анны?
— Спасибо. С ней все хорошо.
— Мы ведь с вами разговаривали по телефону. Когда, бишь, это было? Вчера? Позавчера? Вы ведь хозяин квартиры, в которой я живу, а я стал вашим квартиросъемщиком.
— Не моим, пане Котик.
— Какая разница? У меня лопнула труба и залила мой гардероб. Подхожу я к этому, как он там называется? К
— Я вижу, об этом говорит весь Нью-Йорк.
— Люди это знают. Теперь он, так сказать, ваш тесть. Чтобы он потерпел фиаско в коммерческих делах, это нечто из ряда вон выходящее, потому что Борис Маковер умеет делать деньги из песка, из грязи. Может быть, мне не стоит говорить этого здесь, прилюдно, но ведь мы тут все свои: Анна была влюблена в вас еще в Берлине. Вы где-то были, Бог знает где, а она только о вас и говорила: «Мой учитель, студент, моя первая любовь…» Я, бывало, ей говорил: «Что ты занимаешься глупостями? Он, наверное, уже даже забыл, что ты живешь на этом свете»…
— Я никогда ее не забывал, — сказал Грейн, потрясенный собственными словами и сбитый с толку всей ситуацией, в которой он оказался.
Эстер сразу же ощетинилась:
— Теперь это уже не важно, но было время, когда ты говорил, что для тебя существует только одна женщина. И ты знаешь, кого я имею в виду.
— Мистер Плоткин только что говорил, что прошлое нельзя забыть. Он тоже прав.
— То есть ты сейчас сознаешься, что был влюблен в нее на протяжение всех этих лет?
— Я ни в чем не сознаюсь, Эстер. Тут не Россия, и никто ни в чем не должен сознаваться.
— И все же сознаются…
— Что это? Сцена ревности? — спросил Яша Котик. — Там-то, в России, еще как сознаются! Чистосердечное признание спасло мою жизнь. Я понял, что они там хотят только одного: чтобы люди сознавались. Когда ты сознаешься, тебе все прощают. И никаких тебе молитв, и никакого Бога… Где официант?
— Извините меня, пане Грейн, — произнесла Юстина Кон. — Я где-то слышала ваше имя, но не помню где. Вы случайно не родственник покойного Станислава Лурье?
Грейн побледнел:
— Можно сказать и так.
— Что она говорит? Что она говорит? — сказал Яша Котик. — Заваривает кашу…
— Может быть, я и завариваю кашу… Не знакомы ли вы случайно с профессором Шрагой?
— С профессором Шрагой я тоже знаком.
— Я как-то была у них дома, и там упоминали ваше имя.
— Вы водите знакомство с профессором Шрагой?
— Я немного с ним знакома. Скорее я вожу знакомство с его женой, с этой сумасшедшей дантисткой.
— Она не его жена.
— Вот как? Вот хитрая баба. И сумасшедшая, и коварная при этом. Теперь это уже можно рассказать. Это я изображала из себя Соню, покойную жену Станислава Лурье. Меня наняла эта старая кобыла, чтобы сыграть перед несчастным Лурье роль его жены. Она мне даже толком не заплатила, эта ведьма…
— Ай-ай-ай, ты не должна была этого говорить! Не должна была! — воскликнул Яша Котик. — Такое не рассказывают. Есть вещи, которые непременно должны оставаться тайной. Их, как говорится, забирают с собою в могилу.
— Почему это обязательно должно быть тайной? Такого человека надо арестовать. Ты сам говорил, что это его убило.
— Я ничего не говорил! Ша! Тихо! В таких вещах нельзя обманывать, но люди обманывают, ой как обманывают! Вся жизнь — один большой обман! Спроси меня. Пожелай я рассказать тысячную долю того, что видели мои гляделки, я бы смог написать об этом толстую книгу. Вот я вам расскажу один факт. Я тогда еще жил в Берлине, и вся Германия говорила обо мне. Двумя самыми знаменитыми людьми в Германии были Штреземан[295] и Яша Котик. Я познакомился с одним немецким бароном. Этот барон помешался на птичках. Так вот. У него под Берлином был домик, а там — полным-полно птичек. Он и книгу написал. А его жена была дочерью казацкого генерала. Этот генерал убежал от большевиков и стал в Берлине шофером. Дочка его была еще тот товарец. Она крепко взяла барона в свои ручки. Кроме птичек он любил забавляться с собаками. Бывало, он брал собак и резал их живьем. Как это называется? Да, вивисекция. Он хотел посмотреть, как у собак бьется сердце и тому подобные вещи. У него были всякие инструменты. Черт знает что. Одного пса он кастрировал. Все это ради науки или черт его знает ради чего. Барон хвастался, что на войне он зарезал ножом дюжину французов. И тут появляется Яша Котик. Какие дела Яша Котик может иметь с таким бароном? Очень просто: я разводил шуры-муры с его женушкой, с этой дочкой казацкого генерала. Что это был за товарец, я вам сейчас, когда мы сидим за столом, рассказать не могу. С тех пор как блудницы начали блудить, такой блудницы еще не было. У нее был такой каприз: изменить мужу, глядя на него. Но как это сделать?