Исаак Башевис-Зингер – Тени над Гудзоном (страница 65)

— Я жил у него в последнее время. Ездил в Голливуд, но предложение там оказалось неподходящим, и я вернулся в Нью-Йорк. Мы жили вместе, два оставленных мужа.

— Что с ним произошло?

— Он внезапно умер. Проснулся и сказал, что ему больно в груди. Я хотел дать ему немного виски, но было уже слишком поздно.

— Откуда вы говорите?

— Из его квартиры.

— Врача вы вызвали?

— Нет, он мертв, как все мертвецы… Я в этом разбираюсь…

— Вызовите «скорую помощь». Позвоните в полицию.

— Чем ему сможет помочь полиция? Я позвонил вашей жене, и она дала мне этот номер.

Грейн хотел еще что-то сказать, но вдруг стало светло. Анна стояла перед ним в ночной рубашке и босиком…

— Что случилось? — почти закричала Анна.

— Это к тебе, — глухо сказал Грейн и протянул ей трубку. Сразу же после этого он вернулся в спальню и закрыл за собой дверь.

«Это я его убил, — сказал он себе. — Это то же самое, что совершить убийство…» Он лег на кровать. Через закрытую дверь доносились всхлипывания и плач. Дверь открылась. В свете, падавшем из коридора, Грейн увидел лицо Анны. За пару минут оно изменилось. Волосы на ее голове растрепались.

— Герц, это не должно было произойти! — крикнула Анна. — Горе мне!..

И она заплакала, как маленькая девочка, на которую обрушился большой удар. Грейн продолжал лежать на кровати.

— Вставай! Помоги мне! — прорычала Анна.

— Что ты хочешь делать?

— Я иду к нему, — ответила Анна. — Я его убила! Я! Я!..

И Анна снова зашлась в плаче, который каждую минуту приобретал какой-то иной тон, как будто из ее груди одновременно рвались несколько разных плачей. Грейн встал с кровати. Анна зажгла свет. Она хотела надеть корсет, но никак не могла влезть в него. Ее лицо за эти несколько минут опухло или отекло. Под глазами появились синие круги. Грейн помог ей надеть корсет. Сам он тоже поспешно оделся. Правую ногу сунул в левый ботинок. Из карманов брюк сыпались банкноты и монеты. Руки дрожали, и он поминутно ощущал нечто похожее на позывы к рвоте.

— Отвези меня к нему! — приказала Анна.

Машина стояла в гараже, и Грейн собирался взять такси. Они вышли в коридор и начали нажимать кнопки, вызывая лифт, но ночной лифтер, видимо, спал. Прошло несколько минут, но лифт так и не пришел. Анна рванулась с места.

— Давай спустимся по лестнице!

Они прошли пешком вниз по лестнице девять этажей. Летняя ночь была прохладной. Пятая авеню была пуста. Грейн и Анна стояли и ждали такси. Но прошло десять минут, а такси так и не появилось. Анна становилась все более раздраженной.

— Иди возьми машину!

Однако идти до гаража было слишком далеко. Вдруг подъехало такси, и они сели в него. Как ни странно, Анна забыла свой прежний адрес. Она долго бормотала, запинаясь, пока не вспомнила, рядом с какой улицей расположен ее дом. В такси Грейн и Анна не сказали друг другу ни слова. Они сидели, отодвинувшись друг от друга. Каждый был погружен в свой собственный мрак. От Анны веяло раздражением и чем-то похожим на враждебность. Все в Грейне затихло. Только живот все время бурчал. Что-то там присвистывало и хлюпало. «Я не стану подниматься в квартиру! Не стану!» — решил он для себя. Его охватил детский страх перед мертвецом. Одновременно с этим он по-мальчишески стеснялся Яши Котика. Даже водитель такси, наверное, ощущал мрак и горе за своей спиной. Он то и дело поворачивался назад, хмурил брови и что-то бормотал про себя. Поездка стоила всего пятьдесят пять центов. Однако Грейн не захотел брать сдачу с доллара. Таксист даже не поблагодарил его. Он уехал с полуночной поспешностью. У подъезда стояла полицейская машина и дежурил полицейский. Из двери вышел тот самый лифтер, с которым Анна спускалась на лифте в ту зимнюю ночь, когда она ушла от Станислава Лурье. Он бросил на Анну гневный взгляд и что-то шепнул полицейскому. Анна сказала:

— Я миссис Лурье!

Полицейский пожал плечами:

— Хорошо, поднимайтесь.

— Герц, пойдем со мной.

— Я подожду внизу.

— Нет, Герц. Не отпускай меня одну!

Посреди всей этой суеты и беспорядка Грейн хотел достойно выглядеть в глазах Яши Котика. Он проверил, на месте ли галстук. Ощупал щеки — не отросла ли у него за ночь щетина. «Кажется, она говорила, что он маленького роста», — думал он о Яше Котике. При этом Грейн ощущал ужас и холод, сопряженные с каждым контактом со смертью. Его ноги сами, под собственную ответственность, хотели бежать отсюда. «Кто знает? Меня еще могут, чего доброго, обвинить в убийстве», — пронеслась мысль в его голове. Даже лифт пах теперь смертью, нечистотой мертвого тела, являющейся основой основ всякой нечистоты, о чем Грейну когда-то рассказывали, когда он изучал Тору. «Какая странная идея назвать мертвого нечистым! — думал он. — Ну, они имели в виду тело, а не душу… Идея состоит в том, что само по себе тело, без души — всего лишь куча нечистот…» Они вошли в коридор и увидели полицейского, выходящего из квартиры Станислава Лурье. Он посмотрел на Анну и сказал:

— Вы жена?

И впустил Анну и Грейна. Навстречу им в пижаме и шлепанцах вышел Яша Котик. Он был действительно маленького роста, не выше Анны, но в его фигуре, в его осанке чувствовалась ловкость. Анна бросила на него удивленный взгляд. Он покрасил свои поседевшие волосы под шатена. Только мешки под глазами и морщины в уголках рта свидетельствовали о прожитых им трудных годах и о бессонной ночи.

2

Прежде чем Яша Котик успел открыть рот, чтобы хоть что-то сказать, Анна крикнула:

— Где он?

Яша Котик отодвинулся назад:

— Там.

И показал пальцем в сторону спальни.

Анна пошла по указанному направлению, но из спальни в этот самый момент вышла миссис Кац, та самая миссис Кац, которую Анна и Грейн встретили в гостинице в Майами. Миссис Кац была в домашнем халате и шлепанцах. Она выглядела постаревшей и какой-то помятой. Миссис Кац бросила на Анну мрачный взгляд. Она словно пыталась просверлить в Анне дыру ненавистью, горевшей в ее глазах. Грейн, сам того не желая, кивнул миссис Кац. Однако та не стала отвечать на приветствие. Она, видимо, была накоротке с Яшей Котиком, потому что тот сказал ей по-еврейски:

— Ну так вы закрыли ему рот?

— Я подвязала челюсть платком! — ответила ему миссис Кац.

Она вышла из квартиры, громко хлопнув дверью. После этого Анна вошла в комнату, в которой лежал мертвец. Как ни странно это выглядело, но она закрыла за собой дверь. Видимо, Анна хотела остаться с усопшим наедине. Все ее движения были стремительными, сердитыми, полными гнева, нападающего на человека, когда он уже больше ничего не может исправить. Только теперь Яша Котик принялся молча рассматривать Грейна. На лице Яши не было ни ненависти, ни пренебрежения, а только какое-то шутовское любопытство, смешанное с этаким почтением, которое актеры испытывают к людям, не принадлежащим к их профессии. Он сказал:

— Так, значит, это вы мистер Грейн?

— Да, это я.

— Знаю, знаю… Даже и не спрашивайте, что у меня была сегодня за ночь! В России по поводу таких вещей не рассусоливали. Умер, значит, умер. Но я уже немного отвык от смерти. А теперь вижу, что и в капиталистических странах тоже умирают… Правда, настоящее потрясение…

— Он болел? — спросил Грейн.

— Простите, что принимаю вас в пижаме. Болел? Кто может знать, болен человек или здоров? Я побывал здесь в Голливуде и досрочно от них сбежал… Я уже досыта насмотрелся на разных сумасшедших в стране Сталина. Человек обращается к вам, а вы не понимаете, что он вам говорит. Потом он вдруг прерывает свою речь посередине и убегает, говоря: «Мы увидимся позже». Но это «позже» не наступает никогда. Вы спрашиваете у людей, куда подевался тот человек, но этого никто не знает. Как будто земля его проглотила… Все мне там радовались, и все говорили мне комплименты, но через минуту они убегали, и иди ищи их. Я спрашиваю: «Что мне делать?» А мне говорят: «Подожди, подожди! В Голливуде нужно иметь терпение». Привели меня к одному большому господину, к тому самому господину, который и привез меня в Америку. А он мне говорит: «Вы большой актер, но почему вы такой маленький?» И он вызывает секретаршу, чтобы она меня измерила. Приносит она мерку и начинает меня измерять, как будто я на армейской призывной комиссии. Я и спрашиваю: «Годен?» Гожусь, мол, в солдаты? А они со мной разговаривают наполовину по-еврейски, наполовину по-английски, так калечат родной язык, что просто страшно. Не спрашивайте, с чем я оттуда ушел, потому что я сам не знаю…

«Как он может так вот разговаривать в то время, когда умерший лежит в соседней комнате? — удивился Грейн. — И зачем он мне все это рассказывает?»

Яша Котик спросил его:

— Может быть, у вас есть сигарета?

— Весьма сожалею, но нет.

— Ничего страшного. Приехал я, значит, в Нью-Йорк и не знаю, куда мне деваться. Вот я и вспомнил про второго мужа Анны. Я уже тут один раз был и Анну тогда тоже встретил. Она вам, наверное, об этом рассказывала… Он произвел на меня хорошее впечатление. Поскольку у нас обоих была одна и та же жена, то мы с ним вроде как бы родственники. Варшавские уголовники называли таких мужчин швогерами.[250] А теперь вы с ней, мистер Грейн, и хотите вы этого или не хотите, но и мы с вами тоже не совсем чужие люди. Да и откуда вообще берется любое родство? Всё от этого…

И Яша Котик скорчил мину комедианта-сквернослова. Однако сразу же после этого глаза его вдруг стали большими и полными печали.