Исаак Башевис-Зингер – Тени над Гудзоном (страница 4)
Теперь Соломон Марголин наблюдал, как Анна порхала вокруг него, и даже заметил (со своего рода научной объективностью), что она стала выглядеть моложе, как будто то обстоятельство, что Герц Грейн помнил Анну еще ребенком, каким-то загадочным образом вернуло ее в детство. Она шепталась с ним и поддразнивала его, как девочка. То улыбалась, то становилась печальной; то игриво махала на него рукой, а то показывала язык. Она как будто забыла, что у нее есть муж и что кругом люди. Соломон Марголин изучал ее опытным взглядом. Анна уродилась внешне похожей на своего отца, но какая-то скрытая сила исправила или, если угодно, заретушировала в ней физические недостатки Бориса Маковера. Ростом чуть выше отца, с высокой грудью, узкой талией, меленькими руками и ногами, хотя и с толстоватыми икрами. Глаза Анны были глазами Бориса Маковера: черные, блестящие, со сросшимися бровями, а вот нос у нее был почти прямой. Полные губы складывались как у ребенка, который собирался кого-то поцеловать. Черные блестящие волосы контрастировали со светлой кожей — не такой, какая обычно бывает у брюнеток. Во внешности Анны все еще оставалось что-то еврейско-польское. Она напоминала Соломону Марголину об Уяздовских аллеях и Саксонском саде.
5
Художник по имени Якоб Анфанг совсем недавно закончил портрет Анны. Борис Маковер заказал ему портрет дочери только потому, что Якоб Анфанг, беженец из Германии, польский еврей, страдал от нужды. Теперь Анна повела Грейна в комнату, где висел этот портрет. Это была ее собственная комната. Здесь она спала, когда ей случалось остаться у отца, и здесь держала часть своих книг и платьев, которые больше не носила, но не хотела выбрасывать. В коридоре она взяла Грейна за рукав и притянула к себе. Грейн колебался, идти или не идти с ней, опасаясь обидеть ее отца и мужа. Она открыла дверь и включила электричество. Помещение было похоже на девичью комнату — с узкой кроватью, этажеркой с книгами, парой фотографий на стенах и пустой вазой. На круглом столике стоял будильник. Портрет в резной раме не вписывался в обстановку комнаты, но Борис Маковер в последнее время стал так набожен, что не хотел держать у себя картин из-за заповеди «не сотвори себе кумира». К тому же Якоб Анфанг нарисовал Анну так, что была видна верхняя часть ее груди. Грейн долго смотрел и наконец сказал:
— Да, удачный портрет.
— Папа говорит, что непохож.
— Он передал твой характер.
Глаза Анны засияли от слов Грейна и еще больше от того, что он обратился к ней на «ты».
— А какой у меня характер? Мне-то кажется, что у меня вообще его нет.
— Он понял, что ты, по сути, еще девчонка. Одухотворенная и немного напуганная гимназистка…
— Достоинство ли это? Да, я напугана, потому что меня преследует фатум. Но юность прошла. Иногда я чувствую себя старой и надломленной.
— По твоему лицу этого не видно.
Анна стояла рядом с портретом, чтобы Грейн мог сравнить ее изображение с оригиналом. Она стеснялась иначе, чем это делают взрослые. Казалось, она легла спать маленькой девочкой и каким-то чудом проснулась зрелой женщиной. Встреча с Грейном спустя двадцать три года внесла в ее жизнь и беспечность, и соблазн. Слои времени оказались перевернутыми и перемешанными словно плугом, переворачивающим годы и целые периоды жизни. Исчезли понятия «раньше» и «позже». Все стало одним сплошным недоразумением, курьезным сном, от которого надо каждый раз заново пробуждаться. Она обращалась к нему то на «ты», то на «вы», разговаривала с ним то по-польски, а то — по-немецки. Временами ей казалось, что он ее родственник — дядя или даже старший брат. Он чудесным образом вернул ей Варшаву и то время, когда у нее была мать. Он помог ей перескочить через самый трагический период жизни: годы, проведенные в Германии. Рядом с ним она снова становилась молодой, игривой, избалованной единственной дочкой своих родителей. Грейн снова и снова смотрел то на Анну, то на ее портрет, а она стояла, как послушная ученица, будто он сохранил над ней ту прежнюю власть, когда вел взрослые разговоры с ее больной матерью, приносил книги, цветы. Если они хотели поговорить по секрету, то Анну выставляли из комнаты.
Грейн приподнял бровь:
— Да, у него есть талант. Но что такое талант?
— Да, что это? Я даже утки не смогу нарисовать.
— Бог каждому дает его собственный дар.
— И вы уже говорите о Боге? — сказала Анна. — Я не могу слышать о Боге. После того, что произошло в Европе, нельзя произносить слова «Бог», потому что если есть Бог и Он допустил все это, то это еще хуже, чем если бы Его совсем не было.
— И так, и так плохо.
— О, на улице снег.
Анна подбежала к окну. Она сделала это с детским восторгом. Грейн тоже подошел. Она подняла верхнюю раму, и они смотрели на зимнюю улицу. Двор побелел. У дерева в садике ветви стали белыми. Только небо над крышами осталось по-нью-йоркски расцвеченным, наполовину красным, наполовину фиолетовым, без единой звезды. Оно как будто отражало некий космический пожар. Снежинки падали медленно, полные зимнего покоя. Жар батареи смешивался с уличным холодом. Анна стояла так близко к Грейну, что прижималась плечом к его руке. Оба они какое-то время молчали, потрясенные, словно были родом из какого-то тропического края, впервые увидели снег и не успели к нему привыкнуть. Зимняя тоска охватила Грейна, какое-то наваждение, которого он прежде никогда не ощущал. Пахнуло Ханукой,[23] Рождеством, Варшавой. Он хотел обнять Анну, но сдержался. Протянул руку, и на нее упала снежинка. Его наполнила мальчишеская шаловливость. Он подержал ладонь на парапете окна, словно для того, чтобы остудить сжигавший его изнутри жар.
— Есть еще зима, — прошептал он.
— Да, иногда я удивляюсь, что еще существует мир.
Они не могли стоять здесь долго. Станислав Лурье мог вбежать сюда, устроить скандал. Но оторваться друг от друга и от зимнего пейзажа было не под силу. Когда Грейн приехал в Нью-Йорк, здесь падал густой снег. Сколько ни чистили улицы, не могли очистить. В Бронзвилле,[24] где он был учителем в талмуд-торе, лежали сугробы, напоминавшие о Польше. Ему приходилось обувать глубокие калоши, а то и валенки. Но в последние годы снег в Нью-Йорке стал редкостью. Он посмотрел вверх словно для того, чтобы увидеть, откуда падает снег. Снег шел из этой раскаленной красноты и падал крупными хлопьями, на долю секунды являвшими глазу шестигранные узоры в соответствии с вечной традицией, принятой у снежинок. Мысли Грейна под действием неведомой силы слились с мыслями Анны, и он знал: она переживает то же, что и он, ту же устремленность, тот же трепет. Сквозь шелковый рукав ее платья и шерстяной рукав его пиджака пробегал ток, своего рода магнетизм, который не поддается определению и который часто нападал на Грейна у него дома, в его постели. Мгновение они оба прислушивались к этой странной вибрации, источник которой находился и внутри, и вне их и который невозможно поймать, как начало сна в полудреме. Внезапно Анна испуганно отодвинулась:
— Пойдем!
Она закрыла окно, и он вытер руку носовым платком, который достал из кармана брюк. Они снова встали у портрета.
— Вы считаете, это хорошо? — спросила она.
— Да, великолепно, но я бы хотел быть с оригиналом.
Анна немного подождала, а потом ответила:
— Вы же знаете, что это невозможно.
— Все, что ты должна сделать, это сказать «да».
Анна закусила нижнюю губу. Она сделала движение, будто что-то сглотнула.
— Представьте себе, что я сказала «да». Что тогда? О, вы все такие смешные.
— Есть еще любовь на свете.
— Да, но есть нечто посильнее любви.
— Что это?
— Лень, страх сдвинуться с места.
— Надо только начать.
— Куда бы вы меня взяли?
— В гостиницу.
— А потом?
— На Тасманию.
— Почему именно на Тасманию? Вы действительно смешны. Я с детства мечтала о любви. Когда увидела, как живет отец, поклялась не следовать его примеру. Но я совершила две страшных ошибки, и этого достаточно для одной жизни.
— Все, что ты должна сделать, это собрать сумку и уйти.
— О, у вас все так легко. Вы говорите как авантюрист, но подозреваю, что вы всеми фибрами души привязаны к своей семье. Предупреждаю вас: будьте осторожны. Я по своей природе верующая. Способна сделать именно то, что вы говорите.
— Это был бы счастливейший день в моей жизни.
— Пойдемте, нельзя оставаться здесь так долго. Вы не искренни, но я вынуждена о вас думать. Вы мне даже по ночам снитесь…
— Ты и так уже словно моя…
Анну обожгли его слова. Ей стало жарко. Она бросила на него взгляд, полувопросительный, полуосуждающий, как будто говоря: если ты не всерьез, то зачем мучаешь меня понапрасну? Он хотел ее обнять, но в это мгновение Рейца, родственница Бориса Маковера, открыла дверь:
— Анна, папа тебя ищет.
— Что он хочет? Я иду.
— Пане Грейн, пойдемте на кухню. Я вам покажу новый холодильник.
Так Рейца нашла предлог, чтобы эти двое не возвращались вместе. Рейца знала все секреты. Она воспитала Анну.
6
После того как Рейца показала ему холодильник, Грейн вернулся в гостиную. Он остановился в коридоре посмотреть на висевшее там старинное зеркало. С тех пор как его жена Лея открыла антикварную лавку на Третьей авеню, он и сам стал немного разбираться в старинных вещах. Рама зеркала была переплетением цветов, листьев, диковинных зверушек. В стекле жила голубизна, напоминавшая колодезную воду. Он увидел свое изображение как будто в глубине. «Почему я так счастлив? — спросил он себя. — Все равно из этого ничего не получится. Она не бросит мужа, и я не брошу Лею. Ну а Эстер? Я не буду разрушать семьи. Есть Бог на небе… Я ведь недавно принял обязательство выполнять Десять заповедей…» Но несмотря на эти мысли, чувство опьянения не исчезало. Точно так же, как в первые десять лет, проведенные в Америке, все его дела проваливались, в последующие десять лет ему постоянно сопутствовал успех. У него большая квартира, деньги в банках, он носит красивую одежду, акции «Взаимного фонда», которые он, Грейн, сам купил и рекомендовал своим клиентам, выросли за один день на множество пунктов. Безо всякого труда он заработал сегодня более трех сотен долларов. Было время, когда за такую сумму ему приходилось вкалывать два месяца. «Ну а она меня любит?.. В этом нет никакого сомнения! — говорил он себе. — Как она сказала? Я способна сделать именно то, что вы говорите…» Он вошел в гостиную и услышал, как профессор Шрага, заикаясь, говорит: